Рассказ молодого человека — фрагмент

Поначалу у меня, разумеется, не было никаких серьёзных намерений. Жениться я не собирался, а удовольствия «стряхивать с отягчённой ветви готовые осыпаться цветы» всегда вполне хватало такому пустому человеку, каким я тогда был. Но знает ли кто-нибудь тот самый миг, когда симпатия становится любовью? Я не раз оглядывался назад, стараясь различить место, где мой путь сделал этот таинственный поворот, — и никогда не мог его отыскать. Знаю только, что шутка обернулась правдой, тень обрела плоть, и прежние праздные дни ушли без возврата.

Мы были недостаточно богаты, чтобы думать о скорой свадьбе. Она жила с матерью-вдовой и старшей сестрой, и я с самого начала знал, что средства у них скудны. Что до меня, вам довольно хорошо известно моё положение, и вы знаете, что лишь недавно мои дела стали благополучнее. Сидя вместе на берегу, мы любили набрасывать черты нашего будущего. Оно должно было быть золотым — светлым, как озарённое солнцем море, что спокойно и сверкающе лежало перед нашими глазами. Никакие бури не тревожили тех тихих дней позднего лета; час за часом скользил в мягком сиянии, и в неподвижном воздухе чувствовалась зрелая полнота, всегда придающая покою особую глубину.

Трудно было поверить, что за пределами нашего тёплого рая ждёт холодный мир. Бедная Мэй, с её уединённой деревенской жизнью, совсем не могла представить себе ту горькую борьбу за существование, которая истощает сердце и разум. Пока я был с нею, очарование её близости заставляло меня забывать об этой борьбе; и всё же я знал, что её не миновать. Мы не могли, подобно птицам, свить гнездо в какой-нибудь расселине старой крепостной стены и пропеть всю жизнь в зелёной сени плюща. Как просто и прекрасно завершилось бы тогда наше ухаживание! Помню, как мы смотрели на счастливых пернатых созданий, снующих туда и обратно между своими убежищами в развалинах, и желали, чтобы и нам так же легко было обзавестись пристанищем.

Осень уже началась, когда я покинул Лонгбич и отправился в город искать счастья. По протекции дяди я получил место доверенного служащего в торговом доме; но жалованье было невелико, а сама торговля и всё с нею связанное мало меня привлекали. По правде сказать, мне было ненавистно само слово «дело».

Воспитанный в праздности, я не получил той выучки, какая готовит человека к столкновению с огромным деловым миром лондонского Сити.

Через неделю-другую службы в Сити я затосковал по дремотному покою Лонгбича; мне недоставало убаюкивающего шума моря, ласковых нот милого голоса Мэй, прикосновения её маленькой руки.

И потом, чем больше я был недоволен своей долей, тем чаще находили на меня минуты жёлчной досады и нетерпения.

Я, видите ли, никогда не был героем; и ту долю неприятного труда, какая мне выпала, исполнял как нельзя хуже, а ничто так не портит нрав, как затаённое сознание, что работа сделана плохо.

[Иллюстрация: Мэй была молчалива и печальна.]

— Крушение!