Благородная дичь — фрагмент

Гунвор закрыла глаза и откинулась на мягкие подушки экипажа.

Суровое лицо бабушки, резко очерченный рот, страстно раздувавшиеся ноздри и глубокий, горящий взгляд пугали её и теперь, как столько раз прежде. И всё же она слепо верила этой воспитательнице и опоре своего детства; всё, перед чем девочка, с трёх лет оставшаяся без отца и матери, научилась преклоняться, что привыкла чтить и любить, приняло для неё облик бабушки. Она и не задумывалась, откроет ли ей жизнь когда-нибудь иные дали. Вообще она ещё не хотела от жизни ничего, кроме радости, и, при всей своей внушительной суровости и старосветских правилах воспитания, фру Эйден никогда не отказывала внучке в удовольствиях и развлечениях, хотя всё это допускалось только под надзором.

Торговый дом «Эйден и Ко» был старейшим в приморском городе Халланда. Первый из Эйденов переселился из Савойи сто пятьдесят лет назад: на груди у него висела на верёвке дощечка, а на этом переносном прилавке стояли маленькие убогие гипсовые фигурки. Но к концу жизни он уже был уважаемым купцом, одним из «городских старейшин», а его сын, дед Гунвор, без труда был вознесён на самую вершину храма богатства и власти, этого сверкающего святилища. Её отца, белокурого красавца северного склада, унаследовавшего черты и характер от матери-шведки, все называли «золотым королём» — и за наружность, и за скопленные им богатства. Он рано женился на юной англичанке, чьи тёмные глаза так и не научились глядеть на чужую страну как на дом и чьи мягкие, дрожащие губы лишь с трудом выговаривали «меднозвучный язык». Она умерла при рождении Гунвор, и это бабушка дала ребёнку подлинно северное имя. После того как «золотой король» три года горевал по молодой жене как обезумевший, произошло нечто совсем необычное, однако врачи тогда действительно это засвидетельствовали: сердце его разорвалось от горя.

Гунвор оказалась одна в мире — со своими миллионами и весёлой, беззаботной детской душой: от тяжёлого материнского склада и усталой меланхолии ей, малышке, ничего не досталось. Радость она любила почти так, словно та воплотилась и стала её подругой по играм; и она носила в себе странный голод по счастью, которого сама не понимала, но который, по мере того как она взрослела, становился всё сильнее и неотступнее, — томление без имени и без гнезда: ведь томление нередко и есть ширококрылая дикая птица.

Бабушка воспитывала её дома, под собственным надзором. Учительницы у неё были искусные, но все до единой — педагогические манежные лошадки: они шагали, как по плацу, под музыку, заданную им консервативными институтами.

В свободные часы Гунвор не была лишена общества ровесниц. Ей позволяли приглашать к себе маленьких девочек из «лучших» семей, и те восхищались её красивыми вещами и завидовали им.

Тогда она охотно отдавала им то, к чему их взгляд тянулся с наибольшим блеском, — только бы увидеть их по-настоящему радостными.

С мальчиками она встречалась лишь изредка и не умела их понимать. Теперь, этой зимой, её, уже взрослую, должны были вывозить в свет, и то, что бабушка только что сказала о графе Хаквине Браге, стало для неё, сидевшей в углу купе и убаюканной стремительным бегом поезда, прекрасным сном. Он будет её защитником, её рыцарем, её другом. У него будут учтивые повадки благородного человека, мечтала она, и гордая, свободнорождённая душа. То, что бабушка говорила о привязанности и уважении, звучало так спокойно и надёжно. Что такое бурная любовь, Гунвор не знала; страсти спали в ней, ещё не разбуженные; она была ребёнком в длинном платье и с розами в руках. Но она не стала бы остерегаться, даже если бы обронила свои розы на большой дороге, ибо верила, что мир полон дивных цветов.

— Позови Карну, Гунвор; пусть начинает снимать дорожные вещи, мы вот-вот приедем, — сказала бабушка своим тихим, отчётливым голосом, в котором, однако, всю дорогу слышалась странная нервная дрожь, словно её что-то тревожило. И глаза у бабушки были такие, будто они плакали без слёз. Странно было, что Гунвор прежде никогда не слыхала об этом графе Хаквине, который, казалось, так дорог бабушке. Она знала, что он уже много лет вдовец и воспитал своего внука так же, как бабушка её, и что эти последние потомки древнейшего рода были очень бедны, несмотря на свой величественный Брагехалль.

Она поднялась и позвала Карну; та, верная и надёжная, как сторожевой дворовый пёс, всегда держалась наготове.

— Мы сейчас приедем, Карна.

— Вот как, наконец-то.

Станция, на которой они вышли, ещё не имела собственного станционного домика; пока его заменяла опустелая усадьба. Небольшое строение лежало тёмной точкой посреди широкой равнины, и когда осенние бури, завывая, наваливались на него, словно взбесившиеся волны, казалось, они вот-вот опрокинут этот хрупкий, одинокий дом; но, сколько его ни трепали и ни били, он продержался уже два десятка лет и, верно, простоит ещё столько же. То, что готово рухнуть, нередко сопротивляется упорнее сильного и молодого; словно само разрушение сторонится его.

Инспектор стоял в сумрачных осенних потёмках, серый и потрёпанный. Красный сигнальный флажок он тревожно прижимал к руке, будто боялся, что тот взбунтуется и развернётся на ветру; зато из кармана его куртки свободно веял синий платок для нюхательного табаку — как знамя деревенского быта.

Навстречу дамам поспешил молодой человек.

— Фру и фрёкен Эйден, полагаю? — сказал он и махнул лакею, чтобы тот подошёл ближе.

— Да, — ответила бабушка. — А вы, я думаю, граф Браге?

Граф поклонился.

Красивым его почти можно было назвать. Черты лица были правильны, облагорожены и выточены поколениями; в фигуре жила та соразмерная, слегка изнеженная элегантность, какую воспитывают салоны, и уже намечались склонность к полноте и некоторая флегма, которые так охотно рождает жизнь без труда и цели.

Гунвор, однако, видела одно: молодой граф вполне мог бы выехать ей навстречу отважным рыцарем, с развевающимся плюмажем и поднятым забралом. Она сочла его достойным светлых грёз и забралась в крытый экипаж рядом с бабушкой с чувством, что едет теперь во дворец счастья, где танец будет кружить её все дни жизни.

Граф Хаквин сел на заднее сиденье. Он держал колени как можно осторожнее, чтобы не задеть дам, сидевших напротив, и говорил тихо, серьёзно, больше всего о больном дедушке, но также и несколько слов о дурных дорогах, грязь на которых дожди последних дней размочили необычайно. Содержание его фраз было до предела водянистым; зато голос был выхолен, тон мягок, и вся его манера располагала к себе.

Экипаж катился довольно ходко, и всякий раз, когда Гунвор выглядывала наружу, её встречал один и тот же вид: дорога через равнину — словно прихотливо извивающаяся сажная черта на жёлто-бурой, ровной поверхности, — ивы, голые и растрёпанные, каменные ограды и там-сям серая хижина, непременно с несколькими парами деревянных башмаков на камне у порога.

Попадались ей и зажиточные крестьянские дворы, торчавшие, словно жирные шампиньоны из топи; но в дымке и полумраке этот край вовсе не казался ей привлекательным. Она обрадовалась, когда Хаквин сказал:

— Ну вот, теперь уже недалеко.

Бабушка тоже имела вид человека, которому эти слова пришлись кстати; почти можно было подумать, что только они и не прошли мимо неё. Правда, она и отвечала, и сама говорила прежде, но мысли её, казалось, шли своими путями, куда — Гунвор не знала. Она думала лишь о том, что до нынешнего вечера никогда не замечала этой живой черты в бабушкином лице. Она так молодила её, и теперь яснее, чем когда-либо, было видно, как бабушка, должно быть, была хороша.

Экипаж замедлил ход, и лошади, шаг за шагом, ступали по деревянному мосту, некогда подъёмному, а теперь лежавшему над пересохшими рвами.

— С противоположной стороны видно море; до него всего десять минут пути, — сказал Хаквин.

Море — так близко! Ах! Гунвор вздохнула, словно уже вдыхала солёную свежесть волн, и легко спрыгнула из экипажа, остановившегося перед низкими сводчатыми воротами.

Пока граф помогал бабушке сойти, Гунвор неподвижно стояла и при свете огромного фонаря с роговыми стёклами смотрела вверх на герб рода Браге, высеченный на фасаде дворца. Она по буквам разобрала латинскую надпись, дугой обнимавшую герб; и когда бабушка уже вошла в переднюю, Гунвор всё ещё стояла и глядела на эти угловато высеченные буквы.

Хаквин задержался рядом с ней.

— Фрёкен рассматривает наш девиз? — учтиво спросил он.

— Да. Fac et nihil spera — что это значит?

— Fac et nihil spera: «Действуй и ни на что не надейся».

— Брр! — Она вздрогнула.

— Да, особенной жизнерадостности тут нет, — ответил он лёгким тоном и слегка рассмеялся.

Этот смех ей не понравился. Он прозвучал так не к месту, словно бубенчик в строгом колокольном звоне. Она поднялась по невысокой широкой каменной лестнице и поспешила за бабушкой и Карной; горничная вела их извилистыми переходами старого дворца наверх, в гостевые покои.

Главный корпус Брагехалля стоял, словно огромный пепельно-серый каменный куб, посреди векового парка; парк этот, теперь одичавший и спящий, сливался в одну беспорядочную массу искривлённых ветвей, узловатых стволов и густого кустарника.

На каменной плите в нижнем вестибюле любознательный исследователь мог прочесть историю дворца — всё то, о чём толстые стены не умолчали и что эхо шёпотом передаваемых легенд несло из века в век, как ветер без отдыха и покоя несёт сухой лист.

Письмо, высеченное на каменной плите, было старинное и трудное для чтения; однако, хоть с той поры, как его врезали в камень, миновали столетия, слова ещё можно было разобрать.

Там было начертано:

«Помози, Боже всемогущий. В лето 1544 сей двор, ныне именуемый Браге-халл, во имя Иисусово воздвигнут честным и благородным мужем Отте Браге из Гиллё, бывшим тогда наместником Его Королевского Величества при дворце Дроттнингборг, и его дорогою супругой, честной и благородной госпожой Эббой Мандель. Да будет всемогущему благому Богу хвала и честь за счастливое начало и преуспеяние, дабы всякое дело совершалось и обращалось к хвале и чести всесвятого Имени Его, а их прямым наследникам — к счастью, пользе и благу в сей временной жизни, и нашим дорогим прародителям — дабы впоследствии пребывали они в Царствии Небесном во веки вечные. 1648. Аминь».

Так много поведал о себе сам старый дворец тяжеловесными словами истории; но в каждом углу его больших, слишком многочисленных зал, точно бледные призраки, крались тени предания. И они говорили с тем, кто умел понимать безмолвную исповедь сказания. В их голосе слышались то праздничный звон и любовная игра, то насмешка и горечь. Старые, тёмные, однообразно писанные родовые портреты гордых воителей воображение вырезало из широких золотых рам и заставляло выводить чинный танец с благородными дамами — в тугих корсетах на китовом усе, с круглыми, мягкими детскими лицами под гладко стянутыми волосами.

По такому старому дворцу нельзя ходить, не слыша шёпота и потаённого шороха голосов минувшего, не прислушиваясь снова и снова к давно затихшим шагам. Такой родовой дворец подобен музыкальному инструменту: он хранит все мелодии, какие когда-либо на нём играли.

Старая горничная с седыми, разделёнными пробором волосами под белым полотняным чепцом подала дамам чай в их покои. Фру Эйден сама так пожелала: окончив туалет, она хотела тотчас пойти к больному графу, а Гунвор тем временем следовало отдохнуть. Карне велели остаться при ней, потому что бабушка думала: её маленькой внучке страшно здесь, в высоких комнатах, среди множества загадочно затворённых дверей, больших шкафов, глубоких кресел и тусклых зеркал.

Но Гунвор ничуть не боялась; она только с любопытством глядела на всё это новое. Ей почти казалось, что она попала в огромный кукольный дом, где забавно будет переставлять вещи с места на место и играть.

Она огляделась в гостиной и нашла, что обставлена она слишком скупо; но ведь это были всего лишь гостевые покои, и пользовались ими, вероятно, редко. Каминные часы на полке украшенного гербами камина стояли, словно времени здесь и полагалось остановиться. Да и зачем ему было идти дальше, когда всё вокруг будто умерло, окаменело?

— Бабушка, — сказала Гунвор, отставив чашку с чаем, — ужасный девиз у рода Браге: Fac et nihil spera; действуй и ни на что не надейся. Я прочла его над воротами и не могу забыть.

— И не надо забывать. Он звучит сурово, но когда-нибудь в жизни бывает полезен. Ты ещё слишком юна, чтобы это понять, — спокойно ответила бабушка.

Она уже была готова идти к больному, но, прежде чем уйти, поцеловала внучку в лоб. Потом медленно кивнула.

— Бабушка, мне так хотелось бы…

— Чего, дитя?

— Сказать тебе, какая ты красивая и молодая; не радостная, а всё-таки счастливая. Как можно выглядеть так: счастье — без радости?

— Не спрашивай, маленькая, я не могу теперь тебе ответить. Граф Хаквин ждёт; он ждёт меня уже три дня — да, быть может, гораздо, гораздо дольше, и только теперь я иду к нему.

В голосе бабушки вдруг появилась странная мечтательная мягкость, но она тотчас переменила тон и добавила:

— Карна, я не потерплю, чтобы моей внучке здесь рассказывали глупые истории о привидениях.

Карна с поклоном отворила перед своей госпожой дверь и покорно сказала:

— Нет, Боже меня упаси, барыня.

Гунвор забралась на диван и лежала там послушно и тихо, наполовину зарыв голову в мягкие пуховые подушки; старая Карна укутала её, и о привидениях она вовсе не думала. Вскоре, утомлённая дорогой, она крепко заснула; но сон продлился недолго, самое большее час, — потом она приподнялась и села.

Она была в комнате одна. Как тихо было кругом! Часы стояли, огонь догорел, и только неподвижная беловато-серая груда золы виднелась там, в раскрытой пасти камина. В сверкающей хрустальной люстре горело несколько свечей, но их свет, падая на три белые затворённые двери, на светлый паркет или на шёлк обивки, казался лишь тенями на бледном лице.

Стол на исполинских львиных лапах стоял в темноте, и львиная голова, державшая на темени столешницу, страшно скалила зубы из слоновой кости — пожелтевшие, растрескавшиеся.

Как же здесь тихо! Гунвор повторила эти слова вполголоса, но звук её ясного, молодого голоса испугал её: он показался здесь недозволенным. Она встала. Надо было открыть хоть одну из этих дверей, иначе её охватит тревожное чувство запертости. Она направилась к правой: за нею была спальня, отведённая ей с бабушкой, и там Карна распаковывала вещи.

— Куда ведёт эта дверь напротив, Карна?

— Не знаю, маленькая барышня.

— Я ведь могу попробовать открыть её?

— Что ж, опасного тут, кажется, ничего нет.

— Фу ты, заперта!

В ту же минуту вошла маленькая старая служанка в белом полотняном чепце. Через руку у неё были перекинуты тёплые простыни и наволочки.

— Куда ведёт эта дверь? — живо спросила Гунвор.

— В Рыцарский зал. То есть сперва там потайной коридор, он отделяет парадные покои от этих, а в том коридоре есть лестница наверх, к запечатанной комнате.

— Тише, — сказала Карна. — Не надо таких историй!

Но Гунвор уже не могла оторваться от занимательной темы.

— Здесь есть запечатанная комната?

— Есть-то есть, только мне, пожалуй, не следовало об этом говорить.