Муж Агаты — фрагмент

Глава первая

Миссис Хилл уже успела погоревать о двух-трёх «превосходных партиях», которые, по её твёрдому убеждению, мисс Боуэн сама упустила; а молодая миссис Торникрофт изо всех сил старалась внушить своей милой Агате, насколько счастливее была бы та в собственном доме, нежели на пансионе, пусть даже в превосходной семье этого врача. Но Агата только смеялась и ещё усерднее занималась чёрным котёнком.

Она, боюсь, была барышня, не слишком почитавшая светские приличия. Впрочем, в её оправдание следует признать, что друзья её делали именно то, до чего им решительно не было дела; ибо если существует предмет, относительно которого молодая женщина имеет полное право держать при себе свои мысли, чувства и намерения и требовать от других уважительного молчания, то предмет этот — брак. Возможно, Агата Боуэн была именно такого мнения.

— Миссис Хилл, вы очень добрая, славная душа; и вы, Эмма Торникрофт, мне очень милы; но если бы… Ах, да уймись же, Титтенс! — если бы вы как-нибудь оставили в покое меня и моего «Мужа»…

Только эти слова она сказала всерьёз — да и то лишь наполовину; видно было, что её неудержимо разбирает смех.

— А теперь, — продолжала она, переводя разговор и принимая важный вид, который порою ей приходило в голову напускать на себя — больше играя, чем в самом деле, — теперь позвольте сказать вам, кого вы встретите здесь сегодня за обедом.

— Майора Харпера, разумеется.

— Не вижу тут никакого «разумеется», миссис Торникрофт, — довольно резко отозвалась Агата; потом, смягчившись улыбкой, прибавила: — Впрочем, «разумеется», как вы говорите; кого же скорее можно ожидать у меня в гостях, чем моего опекуна?

— Попечителя, милая; опекуны живут в романах, где юным барышням всегда полагается либо ненавидеть их, либо в них влюбляться.

Агата слегка покраснела. Надо сказать, что, в отличие от большинства девушек, мисс Боуэн не становилась хорошенькой, когда краснела: кожа у неё была очень смуглая и не особенно чистая, и кровь, пробегая под нею, окрашивала её щёки не в «небесно-розовый» цвет, а в тёплый тон красного дерева. Быть может, сознание этого ещё усиливало неприятный прилив крови к лицу, к которому она, как почти все впечатлительные люди её возраста, была довольно склонна.

— Не то, — продолжала миссис Торникрофт, наблюдая за ней, — не то чтобы я думала, будто в вашем случае может случиться какая-нибудь любовная история; майор Харпер слишком прочно обжился в холостячестве и к тому же слишком стар.

Агата состроила смешную гримасу и несколько раз, с торжественным видом, помянула Мафусаила. Говорила она на редкость быстро, даже отрывисто: успевала проговорить дюжину слов за то время, какое большинству барышень понадобилось бы, чтобы протянуть три; и, сверх того, обладала редким для женщины даром — не произносить ни одного слова сверх необходимого.

— Ах, Агата, какая вы забавная! — засмеялась её смешливая подруга. — Но, милая, скажите, кто ещё будет? — И она с сомнением опустила глаза на своё платье, похожее на венчальное шёлковое платье, «перекрашенное и подновлённое».

— О, дам не будет, — отвечала Агата с лёгкой язвительностью, — а мужчины всё равно не замечают, одеты вы в парчу или в дерюгу; только «старый майор Харпер», как вы изволите его называть, и...

— Полноте, я вовсе не называла его очень старым — ему всего сорок или около того, хотя на вид ему столько не дашь. И потом, он так красив и, должна сказать, Агата, с таким особенным вниманием относится к вам.

Агата снова рассмеялась — быстрым, лёгким смехом девятнадцати лет, — и её карие глаза засветились простодушной радостью.

Молодая миссис Торникрофт опять тревожно взглянула на своё платье — не от чрезмерного тщеславия, а потому, что её измученная мысль невольно возвращалась от сторонних и больших забот к личным и малым.

— В самом деле будет кто-нибудь особенный, милая? Вам-то, конечно, хлопотать о вечернем наряде не приходится: траур так прост и удобен. (Агата быстро отвернула голову.) Ваше красивое шёлковое платье ещё очень недурно смотрится; а маменька вон, — она взглянула на миссис Хилл, мирно вязавшую, — пожилым дамам много нарядов не требуется; но если бы вы только сказали мне, что надо приготовиться к гостям...

— Какие там гости! Просто свой круг: доктор Янсон, миссис Янсон и мисс Янсон; теперь вам незачем стесняться, если вы её затмите...

— Разумеется, нет! Я замужем.

— В таком случае все «гости» сводятся к двум, кроме вас самих: майор Харпер и его брат.

— О! Что за человек его брат?

— Право, не знаю; я его никогда не видела. Он только что воротился из Канады; самый младший в семье, а мальчишек я терпеть не могу, — отвечала Агата, по своему обыкновению торопливо нагоняя одну фразу другой.

— Самый младший в семье... сколько же их всего? — спросила старшая из собеседниц; её дружеская забота была теперь, вероятно, снова занята видами на замужество.

— Право, миссис Хилл, не могу сказать. Я никого из них не видала, кроме майора Харпера, да и его увидела только после смерти бедного моего отца; всё это вам прекрасно известно, и Эмме тоже, так что незачем толковать одно и то же дважды.

Судя по тому, как она иной раз говорила, кое-кто мог бы сказать — и говорил, — что у Агаты Боуэн есть свой норов. И правда, она не принадлежала к числу тех кротких, милых героинь, которые ни с кем не способны обмолвиться резким словом. Порою, вероятно от болезненного беспокойства неутолённой молодости, — молодости, которую к тому же судьба лишила семейных уз, обязанностей и жертв, столь трудных и столь благотворных, — она имела привычку носить на плече не только настоящего чёрного котёнка, но и воображаемого, иносказательного «чёрного пёсика».

Теперь этот пёсик, невидимый, скалился у неё на плече: она коротким, резким движением встряхивала кудри, надувала свои полные, красиво очерченные губы — из тех губ, что в улыбке прекрасны, а в покое склонны складываться в серьёзность, почти похожую на сердитость.

В таком виде — надо признать, не в самом выгодном, — она была, когда слуга отворил дверь гостиной и доложил:

— К мисс Боуэн посетители.

Первый вошёл, далеко опередив спутника, с той непринуждённой приятностью, по которой сразу узнаётся джентльмен — человек, давно освоившийся со светом во всех его обличьях, особенно с женской его стороной; склоняясь над рукой Агаты и улыбаясь ей — лицо её уже прояснялось, — он проявлял какую-то ласковую мужественность, говорившую, что он привык нравиться женщинам и сознаёт это с удовольствием, но без мелкого тщеславия.

— Вам лучше — в самом деле лучше? Вы совершенно уверены, что от простуды не осталось и следа? Нет ничего, что могло бы заставить друзей тревожиться о вас? — Агата с улыбкой покачала головой. — Вот и хорошо; я так рад.

И майор Харпер, без сомнения, был рад; ибо в его красивом лице было видно настоящее добросердечие, смягчённое почти до нежности. Это лицо вот уже двадцать лет вызывало восхищение едва ли не каждой женщины во всякой гостиной, где он появлялся, — немалое испытание для любого мужчины. Иная независимая молодая особа, имевшая свои причины предпочитать румяные лица, вздёрнутые носы и подбородки, «убегающие» назад, могла порою придраться к прекрасному римскому профилю майора, к его иссиня-чёрным усам и волосам; но — отрицать это было невозможно — он и в сорок лет оставался редкостно красивым мужчиной, одним из представителей старой школы честерфилдовской безупречности, которая ныне быстро исчезает.

Все любили его — кто больше, кто меньше; а некоторые — несколько мужчин и немало женщин — любили его глубоко: одни дружески, другие с более тёплым чувством. Свет прекрасно знал об этом; да, признаться, майор Харпер вовсе и не пытался ни опровергать этот факт, ни делать вид, будто он ему неизвестен. Свои почести он носил — как носил и крест, полученный, никто толком не знал каким образом, за краткую службу на Пиренейском полуострове, — не напоказ и не хвастливо, но с мягкой невозмутимостью человека, уверенного в своей заслуге.

Всё это сразу угадывалось в его лице, голосе и манерах; и по ним же наблюдательный человек мог безошибочно заключить, что, будучи несомненно светским человеком и отчасти денди, он всё-таки стоял выше пустого фатовства и безнравственности. И богатый отец Агаты, англичанин, наживший состояние в Индии, судил не так уж неразумно, когда вверил своё единственное дитя и её имущество попечению, как он полагал, столь редкого существа — честного человека.

Если юная Агата, для которой честность была само собою разумеющимся свойством всякого джентльмена, приписывала этому джентльмену несколько достоинств сверх тех, какими он в самом деле обладал, то это была с её стороны милая слабость; и за неё, как майор Харпер, без сомнения, сказал бы с глубоко озабоченным видом, «уж его-то никто никак не мог бы винить».

Говоря о майоре, мы почти не заметили — ровно как и сама Агата — младшего мистера Харпера.

— Мой брат, мисс Боуэн. Он вернулся домой, когда умерла моя сестра Эмили.

В конце этого краткого представления голос его чуть понизился, и молодая девушка сочувственно взглянула на красивое лицо, с одинаковой лёгкостью принимавшее то оттенок печали, то оттенок весёлости. Занятая майором, она только поклонилась его брату; успела заметить лишь, что незнакомец — высокий белокурый «мальчик», совсем не похожий на её друга; и, обменявшись с ним двумя-тремя учтивыми словами приветствия, на которые мистер Харпер отвечал очень коротко, почти уже не смотрела на него до тех пор, пока она и её гости не перешли в семейную гостиную доктора Янсона.

Там майор, случилось, был поглощён усердными любезностями к миссис Торникрофт и её матери, так что Агате пришлось войти рядом с младшим братом, а затем и представить его почтенному семейству, среди которого она жила.

Она так и сделала, обойдя с ним всю комнату до мисс Джейн Янсон, в надежде, что он по дороге бросит якорь или же будет захвачен этой барышней, и она таким образом от него отделается. Но судьба ей не благоприятствовала: молодой джентльмен нимало не выказывал охоты быть отстранённым подобным образом, и мисс Боуэн, доведённая до отчаяния, уже готова была окончательно погасить его каким-нибудь образчиком той бесцеремонности, какую она порою позволяла себе с «мальчиками», как вдруг, приглядевшись к нему внимательнее, обнаружила, что он не совсем подходит под это разряд.

Её обманули его светлое лицо, светлые волосы и тонкая, почти отроческая фигура. Но стоило взглянуть глубже — и в его серьёзном взгляде, в твёрдой линии рта угадывался уже мужчина, а не мальчик. Агата, которая с той небрежной женской снисходительностью, какая свойственна девятнадцатилетним девушкам, спросила его, давно ли он в Канаде, и получила ответ: «Пятнадцать лет», — запнулась перед следующим вопросом, заранее намеченным ею, весьма дерзким и злорадным: «Сколько же вам было лет, когда вы уехали из дому?»

— Я, как вы говорите, был совсем молод, когда покинул Англию, — ответил он на менее острое замечание мисс Янсон. — Должно быть, мне было лет девять или десять, не больше.

Агата даже вздрогнула, подумав, с какой непочтительностью держалась она с джентльменом двадцати пяти лет! На несколько минут это смутило её и лишило непринуждённости; она почти раскаялась в своей привычке покровительственно обращаться с «мальчиками».

Впрочем, что такое и двадцать пять лет? Незрелая, неотёсанная пора. Мужчина, в сущности, ни на что не годится, пока ему не исполнится тридцать. И, как только учтивость и доброе чувство ей позволили, она скользнула от неинтересного младшего брата к очарованному кружку, где старший говорил — так, как только майор Харпер умел говорить, — попеременно пуская в ход все орудия светской беседы с искусством, которого в точности не опишешь. Как антраша Тальони или певучие звуки Гризи, талант этот, весь во внешнем блеске, гаснет в самом впечатлении слушателя: он не в силах ни доказать его, ни даже толком объяснить; ему остаётся только сказать: так было. И всё же, при всём его умении занимать собеседников, проницательный наблюдатель мог бы заметить в майоре Харпере недостаток глубины — начитанности — мысли; нечто такое, что выдавало в нём человека света, в отличие от человека мысли или пера. Будь он писателем — а однажды слышали, как он благодарил небо за то, что он не писатель, — он, вероятно, оказался бы одним из тех поверхностных модных сентименталистов, которые, подобно гробу Магомета, висят между землёй и небом, равно оскорбляя взор и земли, и неба. На деле же его скромная доля дарования делала его человеком весьма приятным в его собственной области — гостиной.

— Право, — шепнул добрейший тучный доктор Янсон, так много смеявшийся, что совсем позабыл о запоздавшем обеде, — милая мисс Боуэн, ваш друг — человек на редкость занимательный, остроумный, прелестный. Истинное удовольствие принимать такого человека за своим столом.

— Истинное удовольствие, право, — отозвалась миссис Янсон, глубоко благодарная всякому человеку и всякому случаю, какие только могли стать заслоном между нею, её мужем и мешкотной кухаркой.

Агата казалась польщённой и гордой. Бросив робкий взгляд туда, где её друг беседовал с Эммой Торникрофт и мисс Янсон, она встретила взгляд младшего брата. В нём было столько острой, хотя и серьёзной, наблюдательности, обращённой на неё, что она почувствовала, как щёки её теплеют прежним, некрасивым, мучительно неловким румянцем.

Некоторым облегчением было то, что как раз в эту минуту их пригласили к обеду; майор Харпер, с обычным своим обхождением — наполовину нежным, наполовину отеческим, — подошёл, чтобы повести её вниз: так он обыкновенно поступал, когда среди присутствовавших дам ему более всего нравилась Агата Боуэн, — а случалось это часто. В сущности, таков был его обычный образ действий во всяком обществе; разве что по доброте сердца он порою на время жертвовал собственным выбором ради какой-нибудь женщины, которая, как ему казалось, предпочитала его всем прочим. Хотя и в таком случае, пожалуй, он не ошибся бы — или не счёл бы себя ошибшимся, — предложив руку Агате.

Вид у неё был счастливый — таким был бы вид у всякой девушки её лет, принимающей знаки внимания мужчины, которым все восхищались; и она была вполне довольна тем, что сидела с ним рядом и слушала, как он говорил весело и блестяще, занимая разговором не столько её одну, сколько всех сидевших за столом. Это, думала она, если принять в расчёт скуку, царившую в кругу Иансонов, и то, что даже её добрая давнишняя приятельница Эмма Торникрофт не была самой умной женщиной на свете, говорило о немалом добродушии майора Харпера.

Самым молчаливым за столом был, пожалуй, младший брат, чьего крестильного имени Агата не знала. Однако, услышав, как майор раз-другой назвал его странным словом, чем-то вроде «Бейнелл» или «Эннелл», она не удержалась и спросила.

— Ах, это «эн-эл» — его инициалы; я так его и зову вместо того безобразнейшего имени, которым жестокие крёстные отцы и матери обрекли его на пожизненное мучение.

— Какое же это имя? — спросила Агата, глядя через стол на злополучную жертву имянаречения, которая, казалось, переносила свои бедствия с полной невозмутимостью.

— Верно!

— Что вы хотите этим сказать?

Глава четвёртая

— Н.