Аладдин и компания — фрагмент

Глава первая

Вот тут-то Голос и проиграл дело: совесть во мне заговорила сызнова, и я вернулся в зал съезда, продолжая спор с самим собой — спор, где обе стороны представлял я один. Однако едва я очутился в зале, как меня тотчас мобилизовали на войну, уже бушевавшую во всей нашей делегации: решалось, кому наследовать наше место в Национальном комитете. Об идиллии в картинной галерее я больше не вспоминал до самого перерыва на ночь.

ГЛАВА II

Всё ещё вступление.

Огромная толпа, вылившаяся из зала, хлынула по улицам амазонской сетью проток: в больших гостиницах она собиралась бурлящими озёрами, тонкими струйками уходила к окраинным кварталам пансионов, просачивалась вниз, в склизлые топи порока. И снова я почувствовал, что мне всё это чуждо. Я ускользнул от спутников и направился к своей гостинице.

Внезапно мне пришло в голову, что я не ужинал; вслед за этой мыслью вспомнились и мои влюблённые, и их ужин вдвоём. Снова ощутив, что эти двое — единственные в Чикаго люди, чьи души сродни моей, я взял путь к Ауриччо. Моя провинциальная ошеломлённость раза два сбила меня с дороги, но заведение я всё-таки нашёл, укрылся в самом дальнем углу, сел и заказал ужин.

Это было не из тех мест, куда обычно тянулись приезжие, и в самом деле там оказалось даже тише, чем всегда. Немногие посетители, сидевшие за столиками, ушли прежде, чем мне подали еду, и несколько минут я пробыл один. Затем вошли Императрица и сэр Джон, а за ними — с полдюжины театралов. Те двое, на ком остановилось моё сентиментальное внимание, прошли вдоль зала почти до моего угла, привлечённые той же тишиной, что заманила и меня, и сели за столик в подобии ниши, отгороженной от общего зала колоннами и пальмами, — достаточно укромной для уединения и всё же, пожалуй, достаточно открытой для соблюдения приличий. Что до меня, я видел их совершенно ясно: из своего сумрачного угла я смотрел к освещённому залу ресторана; да и сидел я достаточно близко, чтобы слышать их без всякого усилия. Во мне уже шевельнулось чувство, будто я за ними слежу, пока я не вспомнил, что до сих пор, если уж на то пошло, это они следовали за мной.

Мне показалось, что с послеобеденной поры он стал держаться с нею иначе. Теперь в нём была открытая настойчивость ухаживания: во взгляде, в самой посадке тела он отбросил всякую сдержанность; это должно было предупредить её, что в их отношениях близится решительная минута. Однако она казалась холоднее и собраннее, чем прежде. Если бы не лёгкая дрожь в её тихом смехе, я назвал бы её совершенно спокойной. В платье под горло она выглядела очень милой, совсем юной; да и весь её наряд, казалось, был выбран скорее затем, чтобы приглушить и скрыть её прелесть, чем выставить её напоказ. Если таков был её замысел, он печально не удался: его наступление подвигалось от подступа к подступу, как последние ходы удачной осады.

— Нет, — услышал я её голос, когда понял, что мы снова остались втроём. — Не здесь! Совсем не надо! Перестаньте!

Когда я взглянул на них, они спокойно сидели за столом; только лицо у неё было бледное, а у него — разгорячённое. Вскоре подошёл официант и подал шампанское. Я был уверен, что прежде она его и не видывала.

— Как оно забавно выглядит, — сказала она, — пузырьки поднимаются посередине, будто маленький фонтанчик; и как красиво! Выходит, ножка полая, да?

Он засмеялся и сказал какую-то глупость насчёт любви, что будто бы так же пузырится у него в сердце. Когда он поставил свой бокал, я увидел, что руки у него дрожат, как у паралитика, — так сильно, что бокал опрокинулся и разбился.

— Налью другой, — сказал он. — Вам не жаль, что вы его разбили?

— Я? — переспросила она. — Вы ведь не хотите сказать, что это я виновата?

— Вы одна во всём виноваты! — отвечал он. — Вам и держать мою руку, пока дрожь не пройдёт. Ваш бокал я подержу другой рукой. Да ведь вы совсем не пьёте! Разве вам не по вкусу, дорогая?

Она отстранилась, взглянула на дверь, потом взяла его руку обеими своими, прижала к своему боку и выпила вино, как ребёнок пьёт лекарство. Его рука, всё ещё с бокалом, скользнула вокруг её талии; но она быстро повернулась, молча высвободилась и села рядом со стулом, куда он намеревался усадить их обоих, продолжая держать его за руки. Ещё через минуту я увидел: она сидит уже по другую сторону стола, а он снова наполняет бокалы. Посетители все разошлись. Вышколенные официанты исчезли, словно их и не было. Оставались только мы трое. Я спрашивал себя, не должен ли я что-нибудь предпринять.

Они сидели и разговаривали вполголоса. Шампанского он пил немало, она — совсем немного; к еде же, казалось, не притрагивался ни он, ни она. Он сидел напротив, подавшись к ней через стол, словно хотел поглотить её взглядом. Теперь она часто встречала его взгляд и часто улыбалась; но улыбка у неё была вымученная, дрожащая и, как мне казалось, жалобно-молящая. Я уже не спрашивал себя, не должен ли вмешаться: однажды я было привстал, чтобы подойти и заговорить с ними, но невозможность такого шага пересилила мой непрочный порыв, и я снова сел. Дух, чуждый донкихотству, всё же взял верх.

Наконец, когда официант нёс мне сдачу с банкноты, которой я оплатил свой счёт, сэр Джон окликнул его и заплатил ему за их ужин. Я следил за ними, ожидая, что они тронутся домой. Девушка встала и потянулась к своей накидке. Он опередил её и набросил накидку ей на плечи. При этом он притянул её к себе и заговорил с нею тихо, страстно; слов я разобрать не мог. Лицо её было обращено к нему — вверх и назад, — и, казалось, всякое сопротивление покинуло её. Я рад был бы поверить, что это — счастливая и победная покорность честной любви; но здесь — после танцев и стамбульских представлений, за пальмами, у стола с пустыми бутылками и разбитым бокалом, — как мог я поверить в это? Я отвернулся, словно не желая видеть, как раздавят что-то невинное, чему я не в силах помочь, и широкими шагами направился к двери.

Тут я услышал короткий вскрик и увидел: она летит через весь огромный зал, оставив его стоять в изумлении в арке пальмовой ниши.

Она миновала меня у двери, с лицом белым до резкости, вышла на улицу, словно голубка, выпущенная из садка на стрелковом состязании, и легко вскочила в проходивший трамвай. Теперь я мог действовать: я решил проводить её туда, где ей ничто не грозит, — и тоже вскочил, ухватившись за поручень заднего вагона. Она ни разу не обернулась; но я видел, как сэр Джон вышел к дверям ресторана и стал искать её глазами направо и налево. Пока он стоял в растерянности и тревоге, наш состав завернул за ближайший угол, нас понесло к Саут-Сайду, а смуглый молодой человек, как мне тогда казалось, «навсегда переселился в мои сны». Я пробрался на несколько сидений вперёд и увидел: она сидит, склонив голову на спинку переднего сиденья. Мне до боли хотелось, чтобы он, если у него есть сердце, увидел её такой — с душой, словно ушибленной, её маленькую, неискушённую, белую душу, которая искала в самой себе пятнышки той скверны, какой боялась. Мне хотелось, чтобы здесь была Алиса: она подошла бы к ней и без единого слова утешила. Я заплатил за её проезд, и кондуктор, кажется, понял, что тревожить её не надо. В вагон вошёл пьяный, в грубой одежде, прошёл вперёд и на минуту остановил на ней взгляд; я уже собирался подойти и заставить его сесть в другом месте, но он отвернулся и побрёл обратно, в хвост вагона, словно в его хмельном, слезливом уме смутно шевельнулось чувство, что передняя часть состава — земля священная.

Наконец она огляделась, подала знак остановить вагон и сошла. Я последовал за ней, почти уверенный, что дороги она не знает. Однако она шла твёрдо и прямо, пока не подошла к большому тёмному дому с верандой, увитой лозой, почти у самого тротуара. У калитки стоял плотный человек без пиджака, в белой рубахе. На нём была мягкая шляпа с опущенными полями, и даже в этом тусклом свете я распознал в нём фермера. Она на мгновение остановилась и, не сказав ни слова, бросилась к нему в объятия.

— Ну, девонька, поздненько ж ты выбралась, а? — услышал я, проходя мимо. — Не думала небось, что папка тебя увидит? Да ты никак плачешь?

— Ах, папа! Ах, папа! — только и расслышал я; но и этого было довольно. Я дошёл до угла и сел на край тротуара — совсем без сил, но счастливый. Немного погодя я пошёл назад, к трамвайной линии; проходя мимо увитой лозой веранды, услышал густой бас фермера и остановился послушать — уже без всякого притворства подслушивая и почему-то чувствуя, что заслужил право услышать.

Глава вторая

— Да уж конечно, увезу я тебя, коли тебе тут не по душе, девонька, — говорил он. — Да, сейчас же пойдём и уложим вещи, раз ты так хочешь. Только уж больно это вдруг, да и мадаме-то, знаешь, обидно будет...

Из-за наплыва народа в городе мне в гостинице пришлось делить постель с одним из товарищей по делегации. Это был судья из южных округов штата; едва я лёг, он проснулся.

— Это ты, Барслоу? — спросил он. — Знаешь какого-нибудь малого по фамилии Элкинс, из Кливленда?

— Нет, — сказал я. — А что?

— Он заходил к тебе, вернее, справлялся, не тот ли ты Эл Барслоу, что некогда жил в тауншипе Плезант-Вэлли, — продолжал судья. — Это тот самый, что организовал огайскую факельную дружину. С виду толковый.

— Тауншип Плезант-Вэлли, говоришь? Да, я его знаю. Это Джимми Элкинс.

И я погрузился в сон; мне снилось, будто Джимми Элкинс, Императрица, сэр Джон, Алиса и я сам разыгрываем зрелищную драму вроде тех, какие дают в Мак-Викерсе. А между тем находятся люди, уверяющие, будто сны ничего не значат!

ГЛАВА III.

Воспоминательно-автобиографическая.

Этот самый Джимми Элкинс был несколькими годами старше меня; однако нам, мальчишкам, это не мешало быть закадычными друзьями. В семнадцать лет он водил за собой целую свиту ребятни помельче — десяти-двенадцати лет: мальчишеские занятия ещё долго не отпускали его. Мы с ним всё ещё играли вместе, когда тёмный пушок над его губой уже просился под бритву, а юноши его возраста по большей части обзаводились лёгкими экипажами с откидным верхом и помышляли о долгих воскресных вечерних поездках со своими девушками. Джим предпочитал мальчишек — и ремесло рыболова да охотника.

Нетрудно понять, почему я любил Джимми, несмотря на родительское неодобрение. Он обладал странным, прихотливым юмором и куда охотнее толковал о стычках с индейцами, флибустьерских вылазках в золотоносных краях и захватывающих переделках на воде и на суше, чем об урожаях, скоте или сельских танцах под зелёным навесом. Он принял меня так же, как и старшие люди, пославшие меня на Национальный съезд, — не смутившись моей молодостью. Отец называл его непутёвым, но я вместе с ним ставил силки на сусликов, охотился, удил рыбу, и мы любили друг друга так, как братья любят нечасто.

Наконец я начал учительствовать и, сам пробивая себе дорогу, тянулся к образованию более основательному, чем то, какое наши местные мерки признавали полезным или хотя бы нужным; мы с Джимом мало-помалу разошлись. Он и прежде вёл обширную переписку с тем разрядом рекламодателей, у которых набранное тяжёлой готикой «Требуются агенты» так манит фермерского парнишку; почти всегда он продавал от их имени то один товар, то другой. Потом до меня дошло, что он разъезжает, набирая подписчиков на книгу, — кажется, это был «Ветеринарный справочник», — и молва уверяла, что он «делает деньги». Затем я узнал, что он завёл какое-то издательское дело; позднее — что неудачи вынудили его закрыть: старый фермер, сообщивший мне эту новость, сказал, что Джим «провалился вверх». После того я ничего о нём не слышал до самой ночи съезда, когда со мной случилось приключение, связанное с Императрицей и сэром Джоном, — для них самих оставшееся тайной, — а Джим тщетно пытался меня разыскать. Его семья покинула старые места, моя тоже; казалось, надежды встретиться у нас почти не осталось. В самом деле, лишь несколько лет спустя, когда многие дерзкие мечтания юного публициста уже развеялись, я случайно наткнулся на него в курительном отделении салон-вагона, шедшего из Чикаго.

Поначалу я его не узнал. Он подошёл, протянул руку и сказал:

— Как поживаешь, Эл?

И помедлил, удерживая мою руку, явно собираясь некоторое время потешаться моей растерянностью. Но стоило мне хорошенько заглянуть ему в глаза, и я узнал его. Я усадил его рядом с собой, и полчаса мы были так поглощены воспоминаниями, что не спросили друг друга о таких пустяках, как занятия, местожительство и общее благополучие.

— Где тебя только носило, Джим, и что ты делал с тех пор, как отправился странствовать с «Ветеринарным справочником» и пропал у меня из виду? — спросил я наконец.

— Да всюду был и всё делал — ну, почти всё, — сказал он. — Спроси лучше от противного: моя история выйдет короче.

— Организация факельной дружины, — сказал я, — казалась мне как раз последним делом, за которое ты мог бы взяться.

— А! — отвечал он. — Значит, тот гостиничный Бакенбарды сказал тебе, что я тогда заходил? Ну, не думал я, что он на это способен. Да и насчёт твоей памяти я сомневался, и вовсе не был уверен, что ты тот самый Барслоу. А о факелах — тут вот что. У меня, по правде сказать, были акции фабрики, где их делали, и я стал яростным поборником факелов. Они казались мне такими патриотическими, понимаешь, как-то облагораживали человека и так убедительно доказывали правоту нашей стороны в споре о таможенных тарифах!

Всё тот же прежний Джим, подумал я.

— У нас когда-то была затея, — заметил я, — самая любимая: занять остров в Тихом океане… или это было где-нибудь у испанских берегов Карибского моря…

— Если речь о том месте, где мы собирались обратить всех туземцев в рабство, где я должен был стать королём, а ты великим визирем, — отвечал он так, словно дело было первостепенной важности, а сам он давал показания под присягой, — то это было в Тихом океане, в южной его части, откуда привозят китовый жир. Коралловый атолл, посередине — прозрачная лагуна для наших кораблей, а по краю — бахрома пальм… кокосовых, ты помнишь; лагуна бывала то зелёная, то синяя; акулы никогда не перебирались через риф, зато дельфины заплывали к нам и играли для нас, устраивая фейерверк в фосфоресцирующих волнах…

В глазах его появилось почти нежное выражение; он смотрел в окно и умолк, так и не докончив фразы, — а мне понадобилось несколько минут, чтобы мысленно довести её до конца. Мне было радостно и трогательно видеть, как свежо хранятся у него в памяти эти ребяческие нелепости.

— В этот план, — сказал я серьёзно, — входило ещё: захватить испанский галеон, доверху набитый сокровищами, найти в каюте двух прекрасных дам и объявить им, что они свободны. Потом мы везли их в какой-нибудь порт; и, насколько я помню, их прощальные слёзы нас одолевали, мы женились на них и жили после этого до конца дней богаче нефтяных королей и пышнее всяких Монте-Кристо. Помнишь?

— Помню ли! Ещё бы! — он смеялся как мальчик, прежним своим открытым смехом. — Вот уж чего не забывают… А ты когда-нибудь собрал хоть какие-нибудь сведения о том, что такое был галеон на самом деле? Я — никогда.

— Иной раз, — согласился он, — но в частности? По какой части, понимаешь?

Джим посмотрел на меня с лукавым любопытством.

— Вот это дело!

— Тсс!