Любовная дружба — фрагмент

Я отвергаю и того прилежного юношу, который в тот самый год, когда промышленник нажил сто тысяч франков, овладел новогреческим языком и до того этим гордится, что уже помышляет об арабском. Пусть не раскрывает этой книги всякий, кто не бывал несчастен по причинам воображаемым, чуждым тщеславию, — причинам, о которых ему было бы мучительно стыдно услышать в светской гостиной...

Что же значит — знать любовь по романам? И что было бы, после того как видел её описанной в сотнях прославленных томов, но сам никогда её не испытал, искать в этой книге объяснения такому безумию? Я отвечу, как эхо: «Безумие».

Бедная молодая женщина, разуверившаяся в своих мечтах, не хотите ли ещё раз вернуться к тому, что так занимало вас несколько лет назад, о чём вы никому не смели говорить и что едва не стоило вам чести? Для вас я переделал эту книгу и старался сделать её ясной. Прочтя её, упоминайте о ней лишь с короткой пренебрежительной фразой и забросьте в свой книжный шкаф из лимонного дерева, за другие книги; я бы даже оставил в ней несколько неразрезанных листов...

Так как о том, что называют успехом, не может быть и речи, автор забавляется тем, что печатает свои мысли точь-в-точь такими, какими они пришли ему в голову. Так поступали некогда греческие философы, чья мудрость в делах жизни приводит его в восхищение...

Всё это предисловие написано лишь затем, чтобы во весь голос сказать: у этой книги то несчастье, что понять её могут только люди, у которых нашёлся досуг предаваться безумствам. Многие сочтут себя оскорблёнными, и я надеюсь, они не пойдут дальше.

(Из «О любви».)

ЛЮБОВНАЯ ДРУЖБА

КНИГА ПЕРВАЯ

Женщины предпочитают душевные волнения рассудку... всегда и всюду они жадны до волнений...

Различие в том, как зарождается любовь у мужчин и женщин, должно быть, проистекает из самой природы надежды, у них неодинаковой. Один нападает, другая защищается...

Любовь в том виде, как она существует в большом свете, — это любовь к борьбе, любовь к игре.

СТЕНДАЛЬ.

I

Филипп де Люзи — Денизе Тремор.

12 ноября 18...

Сударыня,

позволите ли вы мне завтра, около пяти часов, явиться к вам и самому принести тот маленький томик стихов, который вам хотелось иметь? Весьма приятное воспоминание о разговоре, который мы вели на том вечере, где я скучал — где мы оба так скучали, — побуждает меня обратиться к вам с этой просьбой; смею надеяться, она не покажется вам докучной. Пишу вам, повинуясь впечатлению внутреннего родства: на днях, разговаривая с вами, я вдруг почувствовал, будто мы давние друзья. Я знаю, что подсказкам инстинкта не следует слишком доверять: они обыкновенно смутны и ненадёжны; быть может, во всём этом повинно одно моё воображение, а вы совершенно забыли и тот вечер, и книгу, и её владельца. В таком случае, сударыня, будьте так добры, не дайте мне слишком резко это почувствовать: мне и без того было бы больно.

Примите уверения в глубоком моём почтении.

II

Дениза Тремор — Филиппу де Люзи.

12 ноября, в пять часов.

Буду рада, сударь, принять вас завтра. В памяти моей ещё слишком жив тот скучный вечер, на котором, благодаря вам, я так мало скучала, чтобы я стала разбирать, согласно ли это с правилами или нет.

К тому же так прелестно иной раз поступать по одному своему желанию... а мне доставит величайшее удовольствие возобновить у камина нашу такую увлекательную беседу.

III

Филипп — Денизе.

14 ноября.

Ну что же, сударыня, я не ошибся; симпатия вела меня к вам таинственно, но верно. Вчера, признаюсь, входя в вашу гостиную, я был несколько смущён. Я спрашивал себя — подобные испытания так опасны, — не придётся ли мне увидеть, как вдруг рассеется милый сон, приведший меня туда. Как тяжело было бы мне, если бы маленький цветок, выросший в моём воображении, погиб, внезапно пересаженный в действительность. Я бы много от этого выстрадал; но тревога скоро прошла, и я так счастлив, что не могу отказать себе в удовольствии сказать вам об этом.

Как вы были добры и хороши, доверчивы и остроумны; как я вам благодарен за то, что вы соглашаетесь быть просто женщиной, вместо того чтобы, следуя моде, превращаться в скучный манекен, занятый психологическими рассуждениями о любви. Благодарю вас за то, что вы весёлы, и я влюблён в тот очень серьёзный вид, с каким вы заливали чай кипятком.

Благодаря вам, сударыня, я провёл два восхитительных часа. Я был обязан поблагодарить вас за них; и если благодарю несколько шутливо, то не потому, поверьте, что меня не тронули более серьёзные знаки уважения и доверия, какие вы мне оказали. Но это область как бы священная, куда моя ещё юная дружба не смеет отважиться. Я почтительно останавливаюсь и прошу вас верить, сударыня, в мою искреннюю преданность.

ФИЛИПП ДЕ ЛЮЗИ.

P. S. Знаете ли вы, что госпожа Равель почти хороша собой, почти умна и что, рискуя изумить весь свет, я почти готов её расцеловать? Она только что сказала мне, что намерена, начиная с будущей субботы, еженедельно собирать у себя друзей. Так что, видя вас по вторникам у вашей свойственницы, госпожи д’Ольне, и по субботам у госпожи Равель, а сверх того, если вы позволите мне между тем нанести вам маленький визит, я устрою себе существование более или менее сносное. Потом, взглянув на меня, она прибавила: «Главное, не пропустите будущей субботы; госпожа Тремор приедет и будет петь». Отчего она так настаивала? Неужели она успела догадаться, тем странным инстинктом первобытных существ, что я вас люблю? А ведь я никому этого не говорил, даже вам.

IV

Дениза — Филиппу.

15 ноября.

Сударь, сударь, я очень боюсь, что вы сбиваетесь с пути... и, как честная партнёрша по игре, спешу крикнуть вам: берегитесь, сорвётесь!

Я очень рада той дружеской склонности, которую мы взаимно открыли друг в друге; наши умы соприкоснулись, и между ними возникла связь. Но, быть может, я покажусь вам большой мещанкой: в вашем письме меня испугали три слова; вы знаете какие, не правда ли?

Не принимайте некоторые мои откровенности за вольность обращения; дружба между мужчиной и женщиной кажется мне самой прелестной вещью, какую только можно взращивать, и, быть может, сама того не замечая, я слишком заботливо ухаживала за едва раскрывшимся цветком. Дадим ему немного привянуть, хотите?

В субботу я не поеду к госпоже Равель; к этому решению меня приводит не кокетливая уловка, столь обычная у светских дам, — иначе я просто не поехала бы, не предупредив вас. Это... как бы сказать, чтобы не сказать ни слишком много, ни слишком мало? Это из осторожности, быть может, и из стыдливости: вы спугнули меня вашим «странным инстинктом первобытных существ».

Я охотно принимаю вас как галантного тряпичника моего ума: видно, вам небезынтересно, чтобы ваш крючок никогда не возвращался без добычи из тех лоскутков, какие вам угодно выуживать в моей парижской голове; но примите во внимание: это единственная радость, которую мне дозволено вам доставить.

V

Филипп — Денизе.

5 декабря.

«Вы так ленивы и так беспечны!» Сколько раз, сударыня, — не в укор будь сказано, — повторяли вы мне эту фразу! Ещё вчера — и даже несколько вероломно, в такую минуту, когда я не мог защищаться. А между тем у меня найдётся что ответить, и от моих доводов вам не уйти. Как же вы, мой мудрый и дорогой философ, можете придавать столько значения тому, чтобы мы беспрестанно вмешивались в течение событий со своим суетливым и сбивчивым усердием? Разве вы ещё не заметили, как дивно всё устраивается само собой, как самые запутанные дела легко развязываются, если только никто не берётся их трогать, и с какой спокойной неотвратимостью совершается то, что казалось невозможнее всего? Видите ли:

... ленивцы Во все времена были любимы богами.

Это мудрецы. Мы так мало можем, что лучшее, что нам остаётся, — держаться спокойно. К чему всё время становиться в позу взбунтовавшейся марионетки! Представляете ли вы себе в кукольном балагане Гиньоля жандарма, который отказался бы получать тумаки от своего партнёра под тем предлогом, что иной исход более согласен с общественной нравственностью, с законами, да и с действительностью? Это было бы нелепо. Главное — чтобы тебе не выпала роль жандарма.

Право, я всегда находил смешным и неловким желание вмешиваться в причудливую пьесу, автор которой — там, наверху. Я всегда добросовестно произносил положенный мне текст, даже не пытаясь, подобно актёрам ревю, вставить туда собственный каламбур, и никогда не имел повода пожалеть. Хотите пример? Помните ли вы одно письмо, которое вы написали мне в ответ на мою просьбу — кукольную комбинацию — приехать на приём к госпоже Равель? Что я сделал в тот вечер? Помню: я был совсем обескуражен; взбунтовался ли я? стал ли строить планы? Я просто вышел и побрёл куда придётся, закутанный в свои мрачные размышления.

Эти мрачные размышления, виновницей которых были вы, и довели меня до вашего дома. Я позвонил, мне отворили, и несколько минут спустя я очутился в вашей гостиной — столь же удивлённый своим появлением, как вы — моим. Наше обоюдное изумление было так полно и так забавно, что мы не могли удержаться от смеха. Вы меня простили, и вышло так, что вместо того, чтобы увидеть вас на скучном приёме, как я сдуру задумал, я получил вас для себя одного, в прелестном tête-à-tête; мы говорили так долго, так много и так задушевно, что, волей-неволей, вопреки приличиям, вопреки вашим сомнениям, наша дружба была окончательно основана.

Думаю, этот пример заставит вас призадуматься. Теперь, сударыня, друг мой, если вы знаете больше меня, скажите. Я, по выражению любимца ваших поэтов, только того и желаю, чтобы позволить вести себя «ангелу с голубыми глазами».

А пока почтительно лобзаю кончики его крыльев.

VI

Дениза — Филиппу.

6 декабря.

Вот как? Сударь, друг мой, ещё и поздравляет себя, да самым решительным образом, с самым непозволительным поступком из всех, какие мы совершили! Но, милый Марионнет, будь я женщиной образцового благоразумия, мне следовало бы вовсе не принимать вас в тот злополучный вечер, о котором вы говорите. Только вот беда: я так мало ожидала вашего посещения… ничего не предвидела… Впрочем, всё это не слишком разумно, и некоторые концовки ваших писем, как и некоторые ваши взгляды, всё ещё немного меня тревожат.

По долгу и благоразумию мне надлежало бы уберечь свой ум от обаяния вашего. К чему умножать привязанности? Не значит ли это заранее готовить себе утраты? Однако последнее ваше письмо меня успокаивает, дорогой ленивый друг. Глядя на человека, каков вы есть, — на того, кто так терпеливо ждёт развязки событий и верит, будто маленькие жаворонки сами, уже подрумяненные, упадут ему в клюв, — я почти перестаю вас бояться. Жаворонок я, это правда, но ещё не поджаренный на том славном огне, который ваша леность, встряхнувшись — каким нежданным и чудесным усилием? — сочла себя вынужденной разжечь в мою честь.

Ага, сударь, вы отрицаете власть воли? Я этому очень рада. Что сталось бы со мной перед неослабным усилием воли?

Однако, если хорошенько подумать, так ли уж бела белая душа моего друга-сударя, как он изволит уверять? Я смутно боюсь неожиданностей, которые может принести слишком новая дружба... да и при всём том, и помимо всего того, у меня несчастная натура — слишком прямая и верная; она никак не умеет привыкнуть к страданию оттого, что ей дурно в чужой душе. Стараясь во что бы то ни стало устроиться там хорошо, не дойду ли я до того, что окажусь там слишком уж прочно?

Вот, я открываю вам слабое место, — не злоупотребляйте! Говоря серьёзно, я слишком часто видела вас в эти дни повсюду, куда ни приходила, и в особенности у себя. У вас есть такие способы молчать, что они меня смущают. Эта дружба, такая живая, такая горячая, пугает меня. Её надо образумить... прошу вас, мой друг. Вы обещали. Быть может, вы заключите из этого, что душа у меня не восторженная; зато, по крайней мере, осторожная.

Прощайте.

VII

Филипп — Денизе.

18 декабря.

Какое у вас было забавное смущённое личико — чуть-чуть смущённое, — когда вы вдруг увидели меня на этом детском празднике! Я вам повиновался, сударыня: стал реже бывать у вас; но вы ведь не требуете, чтобы я отказался встречать вас в свете так часто, как только смогу?

Впрочем, вчера у госпожи Дальвилье я был вовсе не ради вас, а ради вашей восхитительной Элен. Когда у женщины есть такая прелестная шестилетняя дочь, ей надо быть готовой, что девочку будут искать, ею будут любоваться — хотя бы и взрослые мальчики. А ещё я был там ради вашей племянницы Сюзанны д’Ольне — разве я не доказал этого, занимаясь почти исключительно ею? Она хороша, конечно; у неё как раз все те признаки красоты, на которые Александр Дюма советует мужчинам обращать внимание, — чтобы на таких женщинах не жениться. Я ухаживал за ней сдержанно; она отнюдь не отвергла моих знаков внимания, и госпожа ваша невестка, кажется, была этим даже тронута. Даже ваша свекровь бросала на меня нежные взгляды... Видите, сударыня, меня нечего опасаться. За что вы меня караете? что я сделал? Будьте милостивы, снимите одним словом запрет, не то я начну считать себя опасным. Избавьте меня от этого глупого самодовольства.

VIII

Дениза — Филиппу.

19 декабря.

Мужчины — большие дети... Приходите же, раз уж я всё равно не могу сделать ни шагу, чтобы вы не возникли у меня на дороге.

У меня завтра тесный приём: Сюлли-Прюдом, Массне, Поль Эрвьё, Марсель Прево, Абель Эрман — и вы. Обед в восемь; но вы имеете право прийти немного раньше и присутствовать при трапезе маленькой Элен, которую вы завоевали.

IX

Дениза — Филиппу.

21 декабря.

Вчера вы сказали: «Я знаю вас совершенно, до конца». Несколько самонадеянно с вашей стороны — такое утверждение. Что ж, и я вас знаю: вы замечательно умны, но простоты в вас нет. Вы сами себя разбираете по косточкам; вы живёте в созерцании движений своего ума, своего сердца; самые малые ваши ощущения вам дороги; в вас они разрастаются вдесятеро, держат вас в постоянном искании усладительных вещей — сперва в себе самом, а потом уже в немногих других. Это опьянение весьма высокого свойства; вы поглощаете его с отменной жадностью. Оно даёт вам несомненное превосходство над толпой молодых людей нашего круга.

Из вас вышел бы — вы сами вчера это признавали — литератор редкого достоинства, обладающий теми «известными дарами восторга и горечи», о которых говорит Морис Баррес.

Вы так во многом на него похожи!

У вас есть эти дары, и вы умеете наслаждаться ими с чудесной остротой. Я сильно подозреваю, что, подобно свободному человеку, вы, едва приняв решение, были «отвлечены от этого милого замысла необходимостью проявить чрезвычайную энергию для его исполнения».

Разве я не понимаю вас с полуслова, скажите?

На вашу беду, вы живёте среди людей бесполезных, людей с пустым существованием, ворочающих скорее деньгами, нежели мыслями.

И всё-таки они вам нравятся: в их тяжеловесном обществе вы так явственно чувствуете свою драгоценную особенность!

Да и роскошь их жизни вас пленяет — при вашей неге, быть может, даже при вашей лености.

Ты даже в дни редчайшие свои Была лишь простым инструментом под моим победным смычком.

Это уж слишком большое презрение, мсьё Баррес, мсьё Филипп…

X

Филипп — Денизе.

23 декабря.