На берегу озера — фрагмент

Посылаю вам эту книгу с берегов нашего маленького озера, обрамлённого виллами с античными колоннадами, башенками с невинными зубцами, феодальными усадьбами из папье-маше и буржуазными коттеджами! Я вижу, как из десяти цветущих заливов, которыми изрезаны его берега, вылетают лодки, полные детей всех сословий, и гонятся одна за другой, играя в потешные поединки. Холщовая блуза сидит локоть о локоть с бархатным сюртуком; смуглые руки смешиваются с белыми; голоса и смех перекликаются; повсюду царит равенство! И я, глядя на это, мысленно доискиваюсь, сколько усилий, страданий и терпеливого ожидания потребовалось, чтобы стали возможны такой пейзаж и такие игры!

ЭМИЛЬ СУВЕСТР.

Энгьен-Монморанси.

НА БЕРЕГУ ОЗЕРА.

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ.

РАБ.

§ 1.

Цепь улиц, ведшая от Яникульского холма к Форуму, была вся запружена той массой праздных людей, какую создают великие средоточия цивилизации. В тот день римская праздность пробудилась в предвкушении забавы: она ждала прибытия огромной вереницы пленников.

Властители мира нашли себе ещё один народ для покорения: этот угол земли, сплошь покрытый чародейными лесами и хранимый неведомыми богами, был наконец подчинён; предстояло увидеть народ Арморики, столь поразительный силой, столь странный своими нравами и обрядами, — и явиться он должен был согбенным под римским владычеством!

И потому в тот день были растревожены все инстинкты великого народа; пришло в движение всё его любопытство! Тут были для него разом и торжество его гордости, и зрелище для досуга. Порою, однако, в этой толпе, собранной одной мыслью, прорывались слова сожаления: то беднейшие, среди общей радости, сокрушались, что у них нет нескольких тысяч сестерциев, чтобы купить себе армориканца!

Около четвёртого часа (десяти часов утра) гуляющие расступились и стали двумя живыми рядами: вереница пленников начала проходить под сводом Аврелиевых ворот и тянуться по улицам города.

Более шести тысяч кельтов, неся на челе двойное свидетельство утраченной свободы — лиственный венок и невыразимую скорбь, — прошли перед народом-повелителем. В их взглядах и во всей их осанке угадывались все страдания, какие только могут пасть на человека. Они шли не с одной лишь душой, надломленной напрасным отчаянием: к душевным терзаниям присоединялись телесные. Долгий путь и, ещё более, чужое небо изнурили их. Привыкшие к свежим ветрам Океана, к затуманенному солнцу Арморики, к лесной тишине, они не могли вынести ни жгучего италийского солнца, ни белой пыли дорог, ни криков толпы. Но стоило им, ослабевшим в борьбе с непривычным климатом, замедлить шаг, как плеть торговца невольниками тотчас напоминала им, что отныне им не принадлежит даже право на отдых.

Не знаю, не тронул ли втайне вид стольких бедствий этих римлян, жадных до зрелищ и господства; но в толпе не было заметно ни единого знака жалости: никто не потупил взора, ни один сострадательный возглас не прозвучал.

Когда целый народ оказывается под гнётом бедствия, разом поражающего всё, что было его счастьем, личный облик каждого как бы стирается в общем несчастье, и все лица становятся похожи одно на другое. Однако среди тысяч жертв, проходивших через Рим, была одна, чьё лицо казалось тревожнее, страдальческое прочих, но вместе с тем более озарённым самоотверженностью и мужеством. Это была женщина лет тридцати пяти; взгляд её не отрывался от ребёнка, шедшего рядом с нею. Всё, что может вместить в себя материнская тревога, выражалось в этом взгляде; но, сверх боли, видной в очах каждой матери, было в нём ещё нечто — какая-то святая сила.

История этой несчастной женщины почти ничем не отличалась от истории её спутниц. Она видела, как рядом с нею умирали её муж и старший сын; потом её с младшим сыном взяли в плен. Но тяжкие утраты нисколько не умалили в ней деятельной материнской заботы: она забывала собственное горе, чтобы думать только о ребёнке. Верно, она умела любить сильнее и глубже других, ибо только лучшие сердца способны оставаться такими преданными и твёрдыми в часы смертного испытания.

Эту женщину звали Норва. Сын её, Арвинс, лет двенадцати, молча шёл рядом. Твёрдая и степенная поступь, безмолвная покорность, спокойное выражение лица ясно говорили, какого он рода. Заложив руки за пояс штанов, держа голову прямо, с грустными, но сухими глазами, он шёл за теми, кто был впереди, не произнося ни единой жалобы! А между тем в этой юной силе оставалось ещё столько детской хрупкости, что слёзы его никто не мог бы счесть малодушием. Верно, и он черпал мужество, глядя на мать; ибо стоило их взглядам встретиться, как он выше поднимал голову и твёрже ступал по земле.

Однако он жестоко страдал: он думал о прошлом, а спутники уже дали ему понять, каким будет будущее! Но он чувствовал, что в этом прошлом для матери таилась боль ещё острее; он угадывал, что будущее ещё тяжелее ляжет на неё — слабую, а скоро и старую, — и тщательно скрывал собственные терзания.

Вид Рима и его памятников не отвлёк Норву от её скорби. Богатые дворцы, великолепные храмы того Города, которому, казалось, одному принадлежало это имя, проходили перед её глазами, как тени; но Арвинса юность ещё ограждала от той безотступной скорби, что заставляет душу без конца углублять одну и ту же борозду, и он был поражён чудесами, открывавшимися перед ним. Лицо его оставалось столь же серьёзным; но мало-помалу печаль, проступавшая сквозь эту серьёзность, уступила место изумлению.

Множество статуй из мрамора и бронзы, храмы, окружённые колоннами, где дневной свет принимал столько волшебных оттенков, ряды дворцов с пышными вестибюлями — всё это глубоко поразило мальчика. Среди этих чудес искусства он не мог наглядеться на сотни людей: одни были облечены в пурпур, других золочёные колесницы уносили с быстротою молнии.

Но когда он оказался на Форуме, изумление его перешло в оцепенение. Всё самое прекрасное, чем Рим обладал в зодчестве, было заключено в этих пределах, над которыми высился Капитолий. Глаза Арвинса перебегали от одного храма к другому, от базилик к золочёным статуям, и всюду — та же стройность, то же великолепие! Юный армориканец спрашивал себя, вправду ли всё, что окружало его, создано человеческими руками.

Когда шествие достигло середины площади, оно остановилось. Здесь должен был совершиться раздел пленников; отсюда каждому из них предстояло следовать за перекупщиком, купившим его у республики, пока тот, в свою очередь, не перепродаст его хозяину, которому предстояло, так сказать, окрестить его рабом.

Поняв, что они достигли цели своего пути, Арвинс с жестокой ясностью вспомнил, в каком положении очутились он сам и его мать.

Очарование, которому он на время отдался, вскоре рассеялось и уступило тревоге. Что станется с ними обоими?.. Будет ли у них один и тот же хозяин? Или к стольким уже несчастьям придётся прибавить ещё одно — разлуку?

Изнемогая от зноя, армориканцы, ещё недавно такие крепкие под суровым небом своей земли, легли на каменные плиты, которыми был вымощен Форум, жадно ища тени от каждого здания, от каждой статуи, даже от самых тонких колонн. На этот раз случай оказался добр к Норве и её сыну: он отвёл им место под широкой тенью огромной смоковницы у Курциева озера.

Грубые голоса перекупщиков вскоре прервали этот недолгий отдых. Пленникам дали знак подняться; приступили к разделу, и каждый работорговец увёл с собой свою долю пленников.

Так как Арвинса и его мать приобрёл у республики один и тот же торговец, обоих, вместе ещё с тремя десятками товарищей по плену, отвели в таверну близ храма Кастора.

Окончательная продажа должна была состояться лишь несколько дней спустя, когда пленники отдохнут; ибо римлянам нужны были только рабы здоровые телом, красивые и крепкие. Эта телесная свежесть, за которую они платили, как за предмет роскоши, конечно, быстро вяла в изнурительной неволе; зато, пока сохранялась, служила дворцам украшением, которым могло кичиться тщеславие богачей.

Теперь, когда национальной гордыне дали её поживу — зрелище сломленности побеждённого народа, — следовало подумать и о других требованиях; следовало приукрасить товар, который предстояло представить покупателям; откормить скот!.. Такова была благородная наука барышника.

Едва арморикане, среди которых были Норва и её сын, вошли в уже упомянутую таверну, как их окружили всевозможными заботами; для них был приготовлен обильный стол, а старым рабам поручили следить, чтобы они ни в чём не нуждались.

§ 2.

Когда настал день продажи, кельтов по выходе из бани умастили благовониями; их длинные волосы тщательно расчёсали, вплели в них немного украшений, но так, чтобы не стереть той чужеземной странности, которая выдавала их происхождение. Наконец, с наступлением четвёртого часа, после того как им возложили на головы те же лиственные венки, что были на них при вступлении в Рим, и повесили на шею по маленькой табличке с перечислением качеств каждого, их заставили подняться на помосты, поставленные перед таверной; к ним присоединили с полтора десятка давних пленников, которых владелец надеялся сбыть благодаря стечению народа, привлечённого продажей арморикан.

По закону, велевшему барышникам обозначать наружными знаками происхождение рабов, присоединённые к армориканам пленники не носили лиственных венков, отличавших военнопленных; зато ступни, натёртые мелом, возвещали, что они привезены из-за моря. Некоторые из них были в колпаках из белой шерсти: этим давали знать, что барышник не ручается за их качества и не желает нести перед покупателями никакой ответственности, какую возлагал на него закон.

Во второй раз Римский форум являл своё великолепие жителям Арморики; но если отдых и вернул бедным пленникам малую долю прежних сил, души их не стали оттого ни менее печальны, ни доступнее для того, что могло бы их отвлечь. Всё это богатство — мрамор, бронза, памятники — большинство из них едва замечало. Одно лишь поразило их: почти пустынный вид площади, где несколько дней назад они видели, как перекатывались людские волны. В этот час магистраты разбирали тяжбы, купцы заключали сделки в базиликах, а покупатели были заняты в лавках. Что до праздных людей, они, как всегда, находились там, где было оживление, и с серьёзным видом занимались тем, что смотрели, как трудятся другие, и судили об их работе, не прикладывая к ней рук.

Через час-другой облик Форума должен был совершенно измениться. Римский люд должен был затопить эту площадь; но до той поры пленники оставались хозяевами своих движений и своих мыслей.

Эти минуты ожидания они отдали последним прощаниям. Руки ещё успевали сжаться одна в другой; можно было разделить несколько слёз, поговорить об умерших, снова и снова произнести имя родной земли на этом мягком кельтском наречии, которое вскоре предстояло сменить на язык господ!

Те, у кого дух был крепче, старались утешить слабых, говоря им о мести. Они повторяли, что не всё ещё потеряно для Арморики, потому что боги, её охранявшие, всегда будут бодрствовать над её изгнанными детьми; но среди голосов, поднимавшихся, чтобы поддержать благородную гордость, к голосу старого друида Моргана прислушивались прежде всего.

— Не станем малодушно выставлять перед врагами раны наших сердец, — повторял он спокойным и сильным голосом. — Пролив перед ними свою кровь, не дадим им радости увидеть ещё и наши слёзы. Какие бы бедствия ни готовил нам этот народ, никакое терзание не будет для нас столь жестоким, как то, что мы пережили, когда нас силой оторвали от отчей земли. Будем же черпать мужество в том, что самые суровые испытания мы уже претерпели. Пусть даже женщины, если новая скорбь поразит их в детях, не дадут вырваться ни единому крику; пусть сердце армориканки будет столь велико, чтобы похоронить в себе все слёзы матери!

Взор Моргана, полный величавой власти, обводил окружавших его; но, встретив глаза Норвы, тревожно устремлённые на сына, он на миг омрачился жалостью, и голос старца вдруг смягчился.

— Норва, — сказал он, — ты жена вождя; помни: из чертога облаков, где он ныне обитает, брат мой глядит на тебя. Не посрами его перед героями.

— Я постараюсь, — ответила мать.

— А ты, дитя, — прибавил старец, обращаясь к Арвинсу, — ты, которому через несколько часов, быть может, суждено стать лишь печальной ветвью, отсечённой от ствола, помни: Арморика — твоя отчизна, и до того дня, когда Рим попрал твою родную землю, кельты, на которых он наложил цепи, жили свободные и счастливые под сенью своих великих лесов. Так пусть же вся твоя ненависть обратится на наших победителей! И когда наши боги, единственные истинные и могучие, дозволят, чтобы для твоей страны настал час освобождения, покажи этому народу, что и мы достойны властвовать: ведь мы умеем заставлять страдать! Если когда-нибудь при виде одного из наших врагов в тебе шевельнётся жалость, прислушайся к своим воспоминаниям, и все они скажут тебе, что, если другого наследства не осталось, армориканцы завещали своим детям месть.

В молниях, сверкнувших в глазах Арвинса, было больше обещаний, чем в самых решительных словах. Морган — благородный и мужественный старец, но жрец веры, не ведавшей прощения, — казался довольным чувствами, которые только что пробудил; он положил руку на голову ребёнка в знак благословения, обернулся к матери и прибавил:

— Не бойся за сына, Норва; в нём уже довольно твёрдости, чтобы беды жизни прошли над ним, не унизив его.

Водяные часы в храме Кастора показывали пятый час; наступала пора, когда площадь Форума должна была наполниться толпой; работорговец приказал рабам молчать.

Норва прижалась к Моргану и постаралась ещё ближе придвинуть к себе ребёнка: эта двойная защита — любви и сострадания — придавала ей силы. Арвинс прижал руку матери к груди и взглянул на неё; в этом взгляде была вся молящая покорность ребёнка, соединённая с гордой решимостью мужа.

Вскоре любопытные окружили лавки работорговцев, расставленные в разных концах Форума. Каждый из торговцев, с прутиком в руке, прохаживаясь перед помостом, старался привлечь внимание толпы и перещеголять соседей в бесстыдной лжи.

— Ко мне, именитые граждане! — кричал хозяин Норвы и её сына. — Никто из моих собратьев не предложит вам рабов, наделённых такими дивными достоинствами, как мои. Вы знаете, что в торговле я давно славлюсь превосходством своего товара. Взгляните хотя бы сюда, — продолжал он, указывая на армориканца лет тридцати, замечательного стройностью стана и силой осанки. — Где найдёте вы человека столь крепкого и прекрасного? Разве он не достоин служить образцом для Геркулеса? Так вот, благородные римляне, поверьте мне на слово, ибо ничто не принуждает меня лгать: этот раб в тысячу раз драгоценнее своей честностью, умом, воздержностью и покорностью, нежели той красотой, которая вас изумляет. Кто же из вас не пожертвует охотно малым, чтобы приобрести столь редкое сокровище?

Чем гуще становилась толпа вокруг лавки работорговца, тем с большей болтливой наглостью он распалялся.

Уже было заключено несколько сделок; уже не раз над теми, кто любил друг друга, произносился приговор разлуки.

Все сцены этой пронзительной и безмолвной драмы отзывались в душе Норвы.

Затем он бросил асс в одну из чаш.

§ 3.