Барри Локк, халфбек — фрагмент

Глава первая

Барри не стал дожидаться, пока кондуктор объявит станцию. Ещё до того, как маленький коннектикутский посёлок показался за окном, он уже стоял у двери вагона. Мелькнула Саут-стрит — тенистая, сонная в послеполуденном солнце, — и тотчас товарный склад заслонил её глухой жёлтой стеной. Барри переложил через руку лёгкое пальто — он хотел было сунуть его в сундук, но мать, не доверявшая сентябрю в холмах, настояла на своём, — и поднял чемодан как раз в ту минуту, когда кондуктор, проходя мимо, гаркнул в жаркую, пыльную глубину вагона:

— Уэссекс! Уэссекс! Пересадка на Санборн-Миллс, Маунт-Сиппик и Олден! Уэ-эссекс!

Станция встретила прохладной тенью, поезд остановился. Барри сошёл на платформу; карие глаза его зажглись, и на губах уже появилась чуть застенчивая улыбка. Люди, теснившиеся вокруг, оттеснили его глубже под навес, а он всё высматривал кого-то. Из поезда вышло никак не меньше двух десятков мальчишек; смешавшись с почти таким же числом тех, кто уже ждал на платформе, они подняли шум и сумятицу. Друзья, не видавшиеся с июня, замечали друг друга, перекликались во весь голос и решительно пробивались навстречу, не разбирая, кто стоит между ними.

Но никто не обратил внимания на пятнадцатилетнего мальчика, который, озадаченный и разочарованный, всё ещё оглядывал быстро редевшую толпу. А посмотреть на него стоило. Держался он очень прямо и был скорее тонок, чем худ; впрочем, эта тонкость говорила не о слабости, а о том, что рост и сила ещё впереди. Волосы у него были каштановые, и глаза, вероятно, должны были им соответствовать, да не соответствовали: в них было куда больше тепла. Глаза эти сразу останавливали взгляд и, пожалуй, были лучшей чертой лица, которое, ничуть не напоминая классической красоты Аполлона, всё же было несомненно привлекательным. Нос — вполне хороший нос, но на этом похвалы ему следовало прекратить; рот тоже был как надо и умел приятно улыбаться; имелись обычные подбородок и лоб, слой загара — и, пожалуй, больше рассказывать нечего. А всё-таки я так и не сумел показать вам Джона Барри Локка таким, каким он был на самом деле.

Думается, людей привлекали к Барри не столько черты лица, сколько выражение, а выражение на бумаге передать трудно. От него как-то сразу теплело на душе: хотелось познакомиться с ним поближе, сделать ему что-нибудь приятное. Вернее всего, пожалуй, сказать так: Барри, со своей мальчишеской жадностью к жизни и вместе с тем застенчивостью, смотрел так, будто заранее готов был полюбить всякого встречного. Да, в этом, мне кажется, и заключалась тайна его обаяния — простая дружелюбность. И всё же было в нём ещё что-то; что-то обещали эти тёмно-карие глаза, глядевшие прямо и открыто. Может быть, верность.

Последний драндулет, прогудев, укатил и затих вдали; главное событие дня — приход и отход поезда в четыре восемнадцать — уже отошло в прошлое. Барри оставил поиски и двинулся тем же путём, что и остальные: по платформе к углу станции, потом через залитую солнцем гравийную площадку — к главной улице Уэссекса. Чемодан был не тяжёлый, и прогулка его ничуть не смущала; только он никак не мог понять, почему Клайд не встретил его, как обещал. И тут, совершенно внезапно, Клайд оказался перед ним.

Клайд был раскрасневшийся и слегка запыхавшийся, отчего приветствие у него вышло скорее сердитое, чем виноватое:

— Ну! Добрался, значит? Господи, жара-то какая! Как ты?

— Отлично, — с таким жаром ответил Барри, что Клайд счёл его совершенно излишним. — А ты во сколько приехал, Клайд?

— Около четверти третьего. Шину прокололи, минут десять потеряли, наверно. Этот новый папин шофёр — дубина. Руки-крюки.

— У дубины других рук и не бывает, — усмехнулся Барри.

Клайд Аллен вопросительно покосился на него и нахмурился. У Барри была досадная привычка отпускать шутки, до которых Клайд не сразу добирался.

Мальчики неторопливо шли по Главной улице; чемодан и пальто по-прежнему оставались у Барри. Клайд было потянулся за чемоданом, но без особого рвения, а Барри покачал головой и крепче взялся за ручку. Теперь он спросил:

— Далеко эта моя комната, Клайд?

— Да нет, близко. Не доходя до школы. Ты ведь понимаешь, как вышло с тем местом?

— Ну да, кажется, понимаю, — ответил Барри. — Во всяком случае, ничего страшного. То есть… конечно, я расстроился, Клайд, потому что очень хотел попасть в общежитие; но раз нельзя — значит, нельзя.

— Конечно! — с явным облегчением подхватил Клайд. — Да ты, в сущности, ничего не теряешь. Многие ребята охотно поменялись бы с тобой местами. Жить не в общежитии — это куда больше… ну, больше свободы. А у миссис Лайл — лучший из всех частных домов. Честное слово, дружище, я и сам расстроился, когда Хэл выложил мне эту новость! Я-то был уверен, что он поселится с Питом Джонстоном, а Пит устроил дело с каким-то другим парнем, чтобы попасть в Меддилл, и вот… ну, Хэлу деваться было некуда, и меньшее, что я мог сделать, — сказать ему: оставайся. Я думал, тебя уж наверняка устроят на школьной территории. Но этой осенью всё забито под завязку. Слышал, целую ораву ребят пришлось расселить по частным домам.

— А у миссис Лайл ещё кто-нибудь живёт?

— Да, кажется, она говорила, что двое. Тебе там понравится. Она свой человек, миссис Лайл. Я знал одного парня, он жил у неё в прошлом году и был в полном восторге.

— Он и теперь там? — спросил Барри.

— Нет, в этом году он в Доусоне. Он теперь в Первом классе, а первоклассникам, конечно, хочется жить в школе. В прошлом году, сам понимаешь, он ещё… ну, всё такое.

— Пожалуй, — отозвался Барри. — Что ж, думаю, у миссис Лайл я устроюсь отлично, Клайд, и ты обо мне не беспокойся.

— Конечно! И нашу комнату считай своей, Барри. Хэл велел тебе это передать. Часто ведь не захочется после занятий тащиться обратно к миссис Лайл, вот и поднимайся в сорок вторую, располагайся как дома… Вон там ратуша. Смахивает на древность, правда? А это методистская церковь.

— Городок, пожалуй, симпатичный, — сказал Барри.

— Ну да, только дыра смертная. Один-единственный кинематограф, и тот на втором этаже над почтой! Зато школа что надо. Ребята отличные. Завтра я тебя проведу повсюду, покажу, что к чему. Сегодня уже поздновато. Слушай, а почему твои не привезли тебя на автомобиле? Я вчера очень удивился, когда ты позвонил и сказал, что едешь поездом.

— Отцу понадобилось в Хадсон по делам, он взял машину. Он хотел, чтобы я поехал на ней, но я не видел в этом смысла. К тому же в поезде было довольно весело. Я уже года два как не ездил по железной дороге.

— Я тоже. И не тянет. Мне всегда подавай автомобиль. Знаешь, я бы не удивился, если бы скоро поездов вовсе не осталось! Почти у каждого теперь какая-нибудь машина да есть. Ну разве что для дальних поездок — в Чикаго там или в Сан-Франциско. Да и туда, пожалуй, скоро будем летать на дирижаблях… Вон уже виден Крофт-холл, если смотреть мимо конца того сарая. Доусон по эту сторону, только его деревья закрывают. Дом Лайлов дальше за этим. А это Стимсонов. Он у нас преподаватель математики.

Барри слушал болтовню Клайда невнимательно. Во-первых, даже самый лёгкий чемодан к концу трёх четвертей мили начинает оттягивать руку, а пальто в тёплый день — слабое утешение, хоть и перекинуто через локоть. Во-вторых, сама дорога занимала Барри куда больше, чем замечания приятеля. Бывало, ему казалось, что разговоры Клайда немного пустоваты; сейчас был как раз такой случай. Впрочем, Барри всякий раз старался отогнать эту мысль: Клайд ему нравился, да к тому же Барри был ему благодарен. Город остался далеко позади; они шли на юг по хорошей мощёной дороге, вдоль которой через промежутки стояли, чуть в стороне, скромные домики — обычно с амбаром и конюшней по бокам, за опрятными лужайками в тени деревьев.

Справа раскинулся широкий луг. Время от времени Барри ловил солнечный блеск на воде речушки, петлявшей среди травы, а далеко впереди, в стороне от дороги, кучка фермерских построек дремала под сенью четырёх огромных вязов. Но больше всего его занимал белый дом, который вскоре показался из-за старого красного сарая.

Когда они подошли ближе, Барри почувствовал разочарование. Дом был в два этажа, и островерхая крыша так пестрела покоробленной и битой дранкой, что трудно было поверить, будто она ещё способна защитить от дождя. Зато белая краска была свежая, вдоль низкой веранды у фасада цвели цветы, а на окнах между зелёными ставнями висели чистые муслиновые занавески. Домик-коробка, подумал Барри, и особых удобств он не сулит. Не то чтобы Барри непременно требовал удобств; но ещё несколько дней назад он рассчитывал поселиться в Доусон-холле, а этот дом совсем не походил на тот Доусон, каким он себе его представлял.

Перед домом тянулся порядком обветшавший штакетник; калитка услужливо отворялась и внутрь, и наружу, но в обе стороны жалобно скрипела. Короткая кирпичная дорожка, проложенная между узкими грядками сальвии, герани и пылающих настурций, вела к распахнутой двери. Вела она и к мальчику, который сидел на краю низкого крыльца, обхватив колено тёмными от загара руками, и не мигая следил за их приближением. Когда они прошли уже половину дорожки, он заговорил.

— Привет, Аллен, — сказал он.

— Привет, — ответил Клайд; потом, когда Барри поставил чемоданчик и полез за платком, прибавил, скорее для порядка: — Это мистер Локк, мистер Джонс. Вам, ребята, стоит познакомиться. А я, признаться, не знал, Джонс, что ты здесь обитаешь.

Мальчик на крыльце поднялся и пожал Барри руку. Волосы у него были не каштановые и не рыжие, а какого-то оттенка между тем и другим; лицо худое, густо загорелое; глаза очень синие; и улыбка у него была такая, что Барри сразу её оценил. Но улыбка исчезла, едва юноша снова опустился на своё место и ответил Клайду:

— Странно. Я тут уже довольно давно.

— А-а, — сказал Клайд тоном человека, закрывающего пустяковый разговор. — Ну, нам лучше найти миссис Лайл, Барри.

— Она ушла в город, — сказал Джонс. — Комната Локка впереди, с этой стороны. — Он махнул большим пальцем за левое плечо. — Мимо не пройдёте.

— Я поднимусь с тобой, — сказал Клайд. — Кстати, а как насчёт твоего сундука? Ты отдал багажную квитанцию тому человеку на станции?

Барри с досадой покачал головой:

— Я и не вспомнил!

— Ну и чудо же ты! — насмешливо сказал Клайд. — Пожалуй, хорошо, что я здесь: будет кому присмотреть за тобой, малыш.

— Простите? — довольно неожиданно сказал Джонс.

— Я говорил с Локком, — сухо ответил Клайд.

Барри заметил, каким хмурым взглядом сопровождались эти слова, и удивился. Джонс невозмутимо кивнул.

— Ошибся, — пробормотал он.

И снова посмотрел на дорогу.

Клайд пошёл впереди: через узкую прихожую, потом вверх по лестнице. Он что-то бормотал себе под нос, и Барри уловил обрывки. Один был: «нахал невоспитанный». Видно, Клайд и смуглый юнец внизу не питали друг к другу особой приязни. Впрочем, к тому времени, как они добрались до второго этажа, Клайд, кажется, снова овладел собой. Перед ними было четыре двери: одна прямо у лестницы, другая, в ванную, посреди коридора, и ещё две — за лестничным пролётом. Правая была чуть приотворена, левая стояла настежь. Клайд, шедший первым, внушительно остановился на пороге и взмахнул рукой.

— Вот, прошу! — торжественно объявил он, словно поздравляя. — Ну как тебе, старина?

Барри заглянул через его плечо. Наступила долгая пауза. Потом он ответил — не сразу и как-то неуверенно:

— Да… очень славно, правда?

— Ты бы поскорее позвонил багажчику, — советовал Клайд несколько минут спустя, стоя по ту сторону калитки, — и велел ему заехать за твоей квитанцией. Он, пожалуй, запросит семьдесят пять центов, но больше пятидесяти не давай. Обычная цена — пятьдесят. Ну что ж, рад, что комната тебе понравилась, Барри. Приходи чуть раньше шести, я свожу тебя к Бейтсу. Я бы ещё побыл, да обещал встретиться с одним парнем в пять.

— Ничего, — сказал Барри. — Спасибо, что всё для меня устроил.

Клайд кивнул и бодро зашагал в сторону школы: довольно крупный, достаточно высокий парень, ладно сложенный, одетый с большой тщательностью и даже чуть дороговато. Он был без шляпы; тёмные волосы блестели на солнце, каждая прядь лежала приглаженная, как положено. Клайд Аллен был красив — и сам это прекрасно знал. Барри находил его чрезвычайно привлекательным и нисколько не винил за то, что тот был… ну, самую малость тщеславен. Он смотрел ему вслед, пока Клайд не скрылся из виду, а потом вернулся на крыльцо.

За то время, пока они осматривали комнату, Джонс исчез. Барри не пожалел: он уже решил, что Джонс вряд ли придётся ему по душе. По-настоящему не любить кого-нибудь Барри было трудно, но симпатия ведь тоже бывает разной. Он уселся на место Джонса, на край крыльца, вытянул перед собой ноги в коротких штанах, сунул руки в карманы и принялся обозревать мир — и будущее.

С миром всё было в полном порядке: тёплый, душистый, пронизанный солнцем мир. Уэссекс лежал в ложбине между двумя грядами холмов, оспаривая маленькую долину у речки Ист-Форк. Прямо перед Барри, по ту сторону дороги, стоял белый дом, очень похожий на тот, что был у него за спиной. Из окна второго этажа доносились слабые, неуверенные звуки — словно смычок осторожно пробовали на струнах скрипки. Слуха они не резали. За домом земля ровно уходила к болоту, в косых лучах низкого солнца исчерченному рыжими и розовато-бурыми полосами. В полумиле начинались холмы: на севере они круто взбирались к куполообразной горе, а к югу убегали волнистой цепью меньших возвышений. У подножия пригорка, где в тени стояли фермерские постройки, паслись коровы, и время от времени позванивал колокольчик. Да, мир был совершенно недурной; Барри с одобрением отложил его в сторону и вернулся ко второму предмету своих размышлений — будущему.

Бродмурская школа его почему-то разочаровала. Вернее, поскольку самой школы он ещё толком не видел — разве что мельком глянул из окна своей комнаты, — разочаровали его обстоятельства прибытия. Сначала Клайд не встретил его вовремя. Потом его познакомили с этой комнатой наверху. Уже пять дней прошло с тех пор, как Барри узнал, что ему не придётся жить вместе с другом в сорок второй комнате Доусона, так что первая досада поутихла; но всё же… всё же замена общежитской комнате оказалась довольно ужасной. Барри уверял Клайда, что всё прекрасно, но только потому, что не хотел его огорчать.

Правда, комната была чистая и прибранная, но при этом до нитки обветшавшая; а пять предметов мебели — случайный сбор без всякого лица — казались в ней до обидного скудными. Посреди пола лежали останки — более мягкого слова Барри не находил — грубого тканого ковра: нечто в вылинявших зелёных и жёлтых тонах, с обтрёпанной каймой и таким диковинным узором, что прорехи в ткани местами служили ему почти украшением. Ковёр выглядел очень одиноко: он был невелик, а комната, что ни говори, просторна. Между его краями и стенами тянулись широкие пространства крашеного пола — пространства ужасного зеленовато-серого цвета, от которого вкус Барри возмущался. Словно в искупление вины пола, оштукатуренные стены были неровно покрыты бледно-розовой побелкой. При одном воспоминании Барри передёрнуло.

— Это вы, Кроуфорд?

— С удовольствием, — сказал Барри.