«Вали его с ног»: морской роман — фрагмент

Не предварив ни словом, ни взглядом, он круто обернулся к ней, одним движением притянул её в объятия и поцеловал.

Он не попытался ни оправдать себя, ни смягчить свой проступок признанием, что любит её. У него отнялся голос — речь не повиновалась. Он не смел позволить себе такой дерзости: для неё, должно быть, дерзостью стали бы уже одни речи о любви. Он знал: о любви говорить нельзя; предложить ей свою любовь было бы безумием. Но эта дерзость, куда большая, — слепым порывом заключить её в объятия, — о таком он помышлял не больше, чем здравомыслящий человек помышляет о полёте на Луну.

Он не понимал, как это случилось: он был собой — и в тот же миг, за время, отмеренное щёлчком пальцев, стал этим жалким человеком, будто кем-то чужим.

На безумное мгновение он утратил власть над собой. Но он отпустил её так же внезапно, как схватил, и, пошатываясь, отступил к двери штурманской рубки; повернулся к ней спиной и застонал в нестерпимом отчаянии.

В тот миг помрачения он оскорбил собственное новоанглийское чувство приличия и чести.

Он боялся оглянуться на неё. С мучительной тревогой он ждал её голоса и заранее страшился его. Он отлично понимал: она силится взять себя в руки, оправиться от полного ошеломления. Он ждал. Такое оскорбление должно было разгневать её без меры; молчание затягивалось.

Внизу, в салоне яхты, скрипка изливала в летнюю ночь всю свою душу, вплетая жалобную нить в мягкую, неторопливую зыбь рояльных аккордов.

Он заглянул в собственную душу. Музыка — этот далёкий, мягко пропетый зов любви, — музыка разладила его. Пока он, ещё до её прихода, мерил шагами мостик, она растапливала лёд его природной сдержанности. Но он не прощал себе, что повёл себя как дурак.

Он смотрел на ночь, вставленную в дверную раму штурманской рубки. Мелкие волны мчались к нему прямо от луны, висевшей у самой линии моря, словно из распахнутых врат изобилия хлынул поток свежего серебра!

Но манящая красота этой ночи не могла оправдать бессовестного оскорбления, которое он только что ей нанёс. Он это знал — и содрогнулся.

Она подошла и склонилась над развёрнутой морской картой совсем близко к нему; её дыхание касалось его щеки — так близко, что выбившаяся прядь волос задела его. Но то, что от этого прикосновения внезапный огонь ударил ему в голову, не служило оправданием поступку, которым он только что сам себя заклеймил наглой скотиной.

Ведь он, Бойд Мэйо, капитан яхты её отца, человек на жалованье, только что с той же оскорбительной развязностью посмел ухаживать за Альмой Марстон, с какой матрос на улице пристаёт к девчонке, строящей глазки.

— Я брошусь за борт, — наконец выговорил он, запинаясь. — Избавлю вас от себя навсегда.

Зловещее молчание продолжалось.

— Я не прошу меня простить. Такого не прощают. Скажите им, что я помешался и бросился за борт. Это будет правда. Я сумасшедший.

Он качнулся к двери и шагнул за порог. В ту отчаянную минуту, в смятении, ему казалось, что иного выхода из этого страшного положения нет. Он полюбил эту девушку всем существом, с пожирающей страстью, и вместе с тем ясно понимал всю слепую безрассудность своего чувства. Он не тешил себя пустыми надеждами. Что до того, чтобы заговорить о любви — даже выдать её взглядом, — он заковал себя в панцирь сдержанной замкнутости; он был уверен: скорее опустится на четвереньки и станет выть на эту серебряную луну с палубы яхты «Оления», чем позволит себе то, что только что сделал.

— Капитан Мэйо! Постойте!

Он остановился, не оборачиваясь. Голос её был неровен, но по тону он не мог понять, что она испытывает.

— Вернитесь сюда!

Ей пришлось повторить приказ резче и властнее, прежде чем он повиновался. Он опустил глаза и встал перед ней безмолвным просителем.

— Почему вы это сделали? — спросила она.

В её словах не было того презрительного требования ответа, которого он боялся. Голос её был так тих, что почти переходил в шёпот.

— Не знаю, — признался он.

Скрипка всё пела; лунный свет струился в дверной проём; два удара судового колокола — словно золотые капли звука — подали знак: девять часов. Лишь ровный пульс машин, убаюкивающий, как кошачье мурлыканье, медленная качка яхты да шёпот раздвигаемых волн выдавали, что «Оления» идёт сквозь ночь.

— Не знаю, — повторил он. — Меня не оправдывает то, что я не мог удержаться.

А он так мало понимал женщин, что и не подозревал: произносит вековечное оправдание, смягчавшее женское негодование с тех пор, как сабинянок унесли на руках их похитители — и сабинянки простили похитителей.

Она смотрела на него, снова с девичьей быстротою оценивая этого молодого человека, который так смиренно предлагал себя в жертву. Загорелые руки он сложил перед собой и судорожно сжимал белую фуражку. Белизна фуражки и полотна над воротником форменного кителя ещё резче оттеняла его мужественный загар. К щекам прилил румянец потрясённого раскаяния; и, как бы ни судила дочь Джулиуса Марстона, жреца больших финансов с Уолл-стрит, о его дерзости, смягчившийся взгляд, брошенный ею из-под опущенных ресниц, показывал: его внешние достоинства она оценила.

— Полагаю, вам как следует, по заслугам, стыдно за то, что вы сделали!

— Мне стыдно… так стыдно, что я больше никогда не посмею поднять на вас глаза. Я исполню своё обещание. Брошусь за борт.

— Капитан Мэйо, посмотрите на меня!

Он послушался — с видом побитого пса; смятение не позволяло ему оценить её так же пристально, как она только что тайком оценивала его, и теперь поспешно это скрыла. Он смотрел на неё робко, с тоской и страхом. А девушка, когда уже поняла, что подчинила себе и силу, и душу, не любит, чтобы на неё глядели так, будто она Медуза Горгона.

Она украдкой скосила глаза на своё отражение в одном из зеркал и изящным пальцем убрала на место выбившуюся прядь; будь тут циничный наблюдатель, он, пожалуй, решил бы, что мисс Альма Марстон ни при каких обстоятельствах, как бы они ни были важны, не отдаёт им всё своё внимание в ущерб себе самой.

Тут уж ошибиться было нельзя: окажись тот циничный наблюдатель рядом, он заметил бы, что, когда Мэйо заговорил о своём неизъяснимом стыде, её губы чуть заметно надулись.

— Вы, значит, никогда не перестанете стыдиться?

И капитан Мэйо, лихорадочно желая показать, что понимает всю тяжесть своего проступка, и стремясь дать зарок на будущее, объявил, что стыд его никогда не станет меньше.

Тёмные глаза её сверкнули; было ли в них озорство, смешанное с обидой, или обида вытеснила всё прочее, — над этим мог бы поломать голову иной циник. Но когда она вскинула подбородок и прямо взглянула провинившемуся в глаза, сунув пухлые ручки в боковые карманы своей белой морской курточки, капитана Мэйо словно огрели дубиной: вдруг, с растерянной ясностью, он понял, что женщин знает куда меньше, чем думал. А она спросила с насмешливой протяжностью:

— Что же во мне такого, дорогой капитан, что внушает вам это вечное раскаяние, которое, видно, так вас мучит?

Даже тут он не уловил всего смысла её вызывающего вопроса.

— Дело не в вас. Виноват целиком я один, — пробормотал он. — Я осмелился... Впрочем, неважно. Я знаю своё место. И докажу вам, что знаю.

— Осмелились?.. На что же вы осмелились — кроме того, что только что сделали?

— Я не могу сказать вам, мисс Марстон. Я не намерен снова вас оскорблять.

— Я приказываю вам сказать, капитан Мэйо.

Он ровно ничего не понимал в её настроении, и это было видно по всему его виду. В приказе её прозвенела смешливая дрожь — будто она едва удерживала смех. Уголки её полных красных губ странно изгибались.

— Ну-ка выпрямитесь и станьте самим собой! Не люблю видеть вас таким. Вы ведь знаете, мне нравится, когда все на яхтах смотрят на нашего капитана, когда мы входим в гавань! Не знали? А вот нравится. Так на что же вы осмелились?

Тут он и вправду выпрямился.

— Я осмелился влюбиться в вас, мисс Марстон. Как, полагаю, и множество других глупцов. Но я хуже всех. Я всего лишь моряк. Как я не совладал с собой, не знаю!

— Даже теперь не знаете?

Всё та же необъяснимая мягкость в голосе, всё то же странное выражение лица. Как моряк, он принял это спокойствие за недобрый знак близкой бури.

— Я готов, мисс Марстон, чтобы вы сообщили обо мне вашему отцу. Я приму наказание. И больше никогда вас не оскорблю.

— Значит, впредь вы сумеете владеть собой?

— Да, мисс Марстон. Безусловно.

Она помедлила; улыбнулась. Снова опустила ресницы и окинула его взглядом с той довольной снисходительностью, какую хорошенькая женщина так легко дарит мужчине, когда неодолимый пыл толкнул его на безрассудство.

— Ах вы смешной, чопорный янки! — тихо сказала она. — Вы даже теперь не понимаете, почему это сделали!

По его лицу было видно: он и в самом деле ничего не понимал.

— Подойдите сюда, — позвала она.

Он пересёк тесную каюту в три шага и остановился перед ней почтительно и покорно, точно ожидал приказа.

— Ну что теперь, сударь? — Вопрос прозвучал ещё более вызывающе; его сопровождала улыбка.

— Прошу простить меня. Я усвоил урок.

— Вам ещё учиться и учиться — вы сущий невежда, — с заметной колкостью ответила она.

— Да, — смиренно согласился он.

То, что произошло затем, настолько не укладывалось ни в какие его расчёты, что все прежние события вечера сразу смирно отошли на задний план. Ещё можно было допустить, что порыв страсти заставит его переступить все правила приличия, которыми сковала его строгая новоанглийская совесть; но то, что сделала Альма Марстон, ошеломило его так, что он застыл перед ней прямой и недвижный, как корабельный нагель, вставленный в планку. Она подняла руки, положила обе ладони ему на плечи, привстала на цыпочки и поцеловала его в губы.

— Вот так, глупый вы мой янки, — тихо сказала она, почти касаясь его губами. — Раз вам так стыдно, я возвращаю вам ваш поцелуй, и теперь между нами всё улажено: мы снова ровно там, откуда начали несколько минут назад.

Его изумление так оцепенило его, что и после такой капитуляции он стоял вплотную к ней с лицом, ничего не выражавшим, и с руками, беспомощно свисавшими вдоль тела.

— Да что с вами такое, в самом деле? — с досадой спросила она.

— Не знаю! Я... я... я, кажется, ничего не понимаю.

— Я буду с вами откровенна. Вы сами так честны, что тогда поймёте меня, — сказала она. Он готов был подумать, что ему это мерещится, но слишком ясно чувствовал: её руки скользят вверх по его плечам и смыкаются у него за шеей. — Я давно прочла это в ваших глазах. Женщина всегда знает. Я хотела, чтобы вы сегодня вечером сделали именно то, что сделали. Я знала, что мне придётся вас искушать. Я поднялась сюда в такую минуту, когда луна и музыка могли мне помочь. Я всё устроила нарочно — и стояла совсем близко к вам, — потому что знала: вы мой медлительный янки, из своей скорлупы не выберетесь, пока я в неё не постучу. Вот! Я во всём призналась!

Голову ему кружила такая радость, что он не увидел в её признании ни тени кокетства. Всё оно казалось ему освящённым любовью, которую он к ней чувствовал, — любовью столь честной, что в поведении девушки, так далеко шагнувшей ему навстречу, он не находил дерзости. Он снова обнял её, и она отвечала на его поцелуи.

— Скажите мне ещё раз, Бойд, что вы любите меня, — ласково попросила она.

— И всё же я не имею права любить вас. Вы —

— Тише! Тише! Это в вас заговорила янкиская осторожность. Мне нужна любовь — ведь я девушка. Любви нет дела до того, кто вы и кто я. Сейчас — нет! Мы будем любить друг друга — и ждать. Вы мой большой мальчик! Правда?

Он охотно подчинился её просьбе оставить пока рассудительные речи. Разумного ему всё равно было нечего сказать. Он держал в объятиях дочь Джулиуса Марстона, и она говорила ему, что любит его. Мир вдруг перевернулся, и он сдался безумию этой минуты.

Внизу, в салоне яхты, женщина запела:

«Любовь приходит, как летний вздох, Неслышно к нам крадётся. Придёт — и мы не знаем, отчего Колено пред ней согнётся. Любовь приходит день за днём...»

— Вот оно, — живо прошептала девушка. — Мы ведь совсем не знаем, почему любим. Те, кто женится ради денег, только разыгрывают любовь, — я видела таких, я знаю. Я люблю вас. Вы мой большой мальчик. Вот и всё. И этого довольно.

Он без спора принял это утешительное учение. То, что она так безмятежно принимала положение вещей и на её спокойном лбу не появлялось ни одной складки, которая выдала бы тревогу перед будущими трудностями, не удивляло его и не заставляло допытываться, насколько глубоко её чувство; это лишь добавляло ещё одну черту к неправдоподобию всего происходящего.

Луна и музыка, серебряное море и дивная ночь — и девушка, которая в его тайных мыслях была мечтой о недосягаемом!

— Вы будете ждать меня — ждать, пока я чего-нибудь добьюсь? — настойчиво спросил он.

— Вы — это вы, уже сейчас, — и этого довольно!

— Но будущее... Я должен...

— Любите меня, любите сейчас, — больше нам ничего не надо просить. Будущее само о себе позаботится, когда придёт срок! Разве вы не читали о великих влюблённых? Как они просто забывали весь этот мелочный мир? Какое отношение любовь имеет к делам, деньгам и сделкам? Любовь — на своём месте, дела — на своём! И наша любовь будет нашей тайной, пока...

Он не стал придираться к этой неопределённости: когда она остановилась, не договорив, она прижалась губами к его губам, и такого заверения ему было достаточно.

— Ау-у, мисс Альма! — нетерпеливо, нараспев позвал мужской голос.

— Это Артур, — сказала она, и в голосе её резко прозвучало раздражение. — Почему меня никак не оставят в покое?

Он разжал объятия; она осталась на расстоянии вытянутых рук, упершись ладонями ему в грудь.

— Я думал... мне казалось, — пробормотал он, — что он... Простите, но я так любил вас! Я не мог вынести мысли... мысли, что он...

— Вы решили, что я в него влюблена! — укорила она. — Да это просто тот, кого отец прочит мне в мужья! Да что там, я бы отцу не позволила выбрать для меня даже яхтенную фуражку, а уж мужа и подавно. Когда придёт время, я ему так и скажу!

Мэйо невольно нахмурился. Завтрашний день, казалось, занимал совсем мало места в расчётах этой девушки.

— Деньги — вот и весь Артур Беверидж. У отца денег хватит на всех нас. А если он начнёт скупиться... о, деньги зарабатывать совсем нетрудно, правда? Все мужчины умеют зарабатывать деньги.

Капитан Мэйо, человек моря, в денежных фарватерах курса не знал и потому промолчал.

— Мисс Алма! Послушайте! О, где же вы?

— Даже этот глупенький, маленький, ссохшийся человечек, — насмешливо сказала она, кивком указав туда, откуда тянулся голос, — ходит на Уолл-стрит и зарабатывает тысячи и тысячи долларов, когда ему вздумается. А ведь он целиком поместился бы в кармане вашего бушлата. Все они станут вас бояться, когда вы отправитесь на Уолл-стрит зарабатывать много-много денег для нас двоих. Вот увидите! Поцелуйте меня! Один только раз! Скорее! Он идёт!

Мэйо повиновался и отпустил её; когда Беверидж сунул в дверной проём своё сухое сморщенное лицо, они стояли, склонившись над картой.

— О, послушайте, мы вас там потеряли. Все спрашивают о вас.

Она даже не обернулась.

— У меня есть дела поважнее, Артур, чем разваливаться внизу и слушать, как Уолли Далтон пиликает любовные мотивчики.

— Вот так!

II.