«Блю-грасс и Бродвей» — фрагмент

Глава первая

— Закон уже не позволит снять с кордебалета ещё хоть что-нибудь; стало быть, придётся качнуться назад и надеть на них побольше. Костюмы ценой в миллион — вот следующая приманка, помяните моё слово, Папаша, — с мрачным видом возвестил мистер Годфри Вандефорд, всё ещё оттягивая знакомство с лиловым посланием.

— На костюмировку «Девушки Рози-Пози» понадобится сотня тысяч, — уныло согласился Папаша, глядя поверх письма, которое он не спеша выстукивал на машинке.

— На шифоновые пояски, вы хотите сказать, а не на костюмы, если держаться корбеттовских понятий об одежде, — проворчал пессимистически настроенный антрепренёр, которому, по всей видимости, предстояло в следующем сезоне ставить то, что могло стать большим успехом среди девичьих ревю.

— Вы верно понимаете, — сочувственно отозвался Папаша.

— Не пообещай я взять старину Денни в долю в мою осеннюю постановку с Вайолет Хоутри, меня, пожалуй, потянуло бы отшвырнуть всё — даже «Девушку Рози-Пози» — и податься на какую-нибудь ферму в Коннектикуте охотиться за картошкой или луком. Но Денни прихватила театральная горячка всерьёз, и стричь его придётся мне, а не кому-нибудь из прочих. Я с его миллионами обойдусь милосерднее; но просить его выложить половину из добрых ста пятидесяти тысяч — это уж чересчур. Вот была бы у меня для него славная весёлая пьеска, с составом меньше двадцати человек, для первого опыта, вместо этой «Рози-Пози».

— На полке теперь шесть пьес, всё ждут, когда их прочтут, — с жаром напомнил мистер Майерс: на его долю выпадало отсеивать все пьесы, какие присылались в контору Годфри Вандефорда, театрального антрепренёра, и его оптимистическая душа страдала, когда он натыкался на подлинную находку, но не мог добиться, чтобы мистер Вандефорд прочёл хотя бы первый акт, если только не заставал его в таком настроении, в каком тот пребывал сейчас. — Вот я и хочу, мистер Вандефорд, чтобы вы хоть одним глазом взглянули на эту новую комедию Хинкла, насчёт которой я уже пять раз писал, прося повременить…

— Не могу сейчас, Папаша! Разве вы не видите: мне надо прочесть это лиловое письмо, и на всё утро это единственное дело, с которым я способен справиться, — ответил мистер Вандефорд, проводя тонким ножом для бумаг по верхнему краю лилового конверта.

— Но, мистер Вандефорд, дело в том, что я…

— Экспресс. Распишитесь здесь!

Это вмешательство оборвало очередную мольбу мистера Майерса. Пакет, который он со смиренной настойчивостью водрузил на стол своего начальника, оказался рукописью пьесы.

— Гром и молния, Папаша, у меня в глазах всё лиловое! — воскликнул мистер Вандефорд, роняя лиловый лист на лиловые обёртки, в которые был завёрнут вторгшийся к ним экспресс-пакет. — Тон в тон! Похоже на какой-то знак. Открой его, Папаша, и пробеги, что там за штука, а я возьмусь за лиловое письмо — посмотрим, что из этого выйдет.

И с живейшим интересом оба взрослых человека отдались азарту погони за этим знамением.

В письме мистера Вандефорда, написанном крупным, уверенным почерком и не менее уверенными словами, значилось следующее:

ХАЙКЛИФФ.

Дорогой Ван!

Напоминаю тебе, что на дворе пятое июля, а в моём контракте сказано: не позднее двадцать третьего сентября я должна выйти на Бродвей в новой пьесе твоей антрепризы. «Девушка Рози-Пози» — большое дело и достойна всех моих усилий, но я не чувствую, чтобы ты был способен поставить её как следует. Мне жаль твоих убытков на «Мисс Шалунье», но я сделала всё, что могла, с пьесой, недостойной моего дарования. Успех «Милой Джеральдины» целиком обязан тем комическим сценкам, которые я сама вписала под себя; к тому же мне пришлось быть и костюмером, и постановщиком, и вообще всем спектаклем. По справедливости к самой себе я считаю, что должна перейти под руководство человека с более твёрдой рукой, чем твоя. Да, впрочем, я и не думаю, что ты сумеешь добыть театр для сентябрьской премьеры на Бродвее. Не забывай: прошлой зимой больше сотни хороших спектаклей сгинули на гастролях, дожидаясь, когда их пустят на Бродвей, а я нигде, кроме Бродвея, играть не стану. Так вот, Вайнер хочет купить у тебя «Девушку Рози-Пози» и первого октября открыть ею свой театр «Новый Карнавал», со мной в главной роли. Ты должен продать её ему. Он даст тебе хорошую цену. Без меня она тебе ни к чему, а я хочу, чтобы её ставил он. Пожалуйста, повидайся с ним немедленно. Ты знаешь, что репутацией постановщика обязан мне, так что не будь эгоистом. Жду тебя вечерним поездом, чтобы обговорить окончательные условия. Я встречу тебя на маленьком автомобиле, и мы съездим ужинать в «Бич-Инн». Захвати мне у Селесты каштанов в коньяке, большой флакон розового масла и палочку губной помады.

Пишу в спешке, ВАЙОЛЕТ.

Пятое июля.

P. S. Разумеется, ты должен продолжать любить меня по-прежнему. Без этого мне нельзя. Сколько у меня денег в «Никербокер-трасте»?

Когда Годфри Вандефорд дочитал последнюю, неистово-лиловую строку на фиалковой бумаге, он бросил письмо на письменный стол и серьёзными, ничего не видевшими глазами посмотрел из окна своего кабинета в длинное ущелье Бродвея, где в обе стороны мчался поток: зелёные вагоны, похожие на торпеды, сигналящие юркие автомобили, крадущиеся грузовики и люди — толкающиеся, сбившиеся в клубок. Крикливые вывески, развевающиеся флаги, витрины с золочёными надписями разливали персидское сияние в полосе пространства от кипящих тротуаров до линии крыш, а над всем этим рёв и грохот поднимались к самому небу. Но Годфри Вандефорд был ко всему слеп и глух: он сидел и думал над этим неистовым пейзажем. Его голубые глаза, глубоко посаженные под чёрными, тронутыми сединой бровями, не видели резкого, пёстрого зрелища, а на узком сухом лице сквозь бронзу, навсегда оставленную солнцами многих стран, проступал жар. Сухое, сильное тело его словно затаилось в раздумье. Раз только он перекинул ногу на ногу и, откидываясь в кресле, перебросил лиловое письмо мистеру Майерсу, как будто и сам того не заметил. Потом он снова ушёл в свои мысли, не видя, как его правая рука быстро пробежал послание, раз взглянул на него — остро, с самоцветным блеском — и опять принялся за рукопись в лиловой обложке.

— А ведь всего пять лет назад, Папаша, мы подобрали её в водевильной канаве где-то за Уихокеном, — сказал наконец мистер Вандефорд, прерывая шорох страниц. В его гибком, тёплом голосе слышалась глубокая задумчивость.

— Ты же сам учил её пользоваться ножом и вилкой, — проворчал мистер Майерс из-за своей лиловой баррикады, с шумом переворачивая очередную страницу. — Ирландская шантрапа!

— Ну, не так уж скверно, Папаша, — рассмеялся мистер Вандефорд, с нежностью взглянув на молодого еврея, который в углу раскапывал для него драгоценность. — Она просто… Да что говорить, все они дети, и без шлепка с ними не обойдёшься. Она вздумала переметнуться к Вайнеру после того, как я добрых пять лет лепил из неё маленькую мерцающую звёздочку; но, по-моему, потакать ей сейчас было бы ей же во вред. Боюсь, придётся пустить в ход туфлю. Я верю чутью; и, пожалуй, именно эту лиловую рукопись, которую ты там пережёвываешь, я и пущу в дело — пусть она в неё вгрызётся. Ей нужен один основательный провал — для закалки. Как называется это перевязанное ленточками излияние?

— «Отречение Розалинды», — пробормотал мистер Майерс и снова склонился над страницами, которые читал с жадным интересом, пока его не прервал шеф.

— Мы могли бы назвать её «Пурпурная туфелька». Во сколько обойдётся состав?

— Тысячи в три за неделю, если задействовать Джералда Хайта за пятьсот, как положено по его контракту. Но, мистер Вандефорд, сэр, я бы сказал: пьеса-то...

— Не так уж много денег, чтобы пустить их по ветру ради пурпурного наития. Скромная, с умом скроенная постановочка из складского старья да несколько недель пробных гастролей этого провала обойдутся тысяч в десять. Я дам Денни на пять тысяч удовольствия повозиться с ней — пусть набивает руку, — а потом сунем Вайолет в «Девушку Рози-Пози», и она ещё будет плакать от благодарности: после первой пощёчины мы сохраним ей лицо. Завтра подготовьте роли, и вы с Чемберсом начинайте подбирать состав. В пятницу я буду принимать актёров здесь с трёх до пяти. Выпущу её десятого сентября. А теперь мне надо отправляться на охоту за этими проклятыми марронами. Те, что я принёс в прошлый раз, были в мараскино, и восторга они не вызвали. Я буду в конторе...

— А как же автор, мистер Вандефорд, и контракты? — спросил мистер Майерс; в голосе у него смешались тревога и решимость.

— Ах да, автор. Я и забыл. С ней хлопот не будет. Судя по ленточкам — женщина. Предложите обычный авторский процент: пять, с повышением до семи с половиной; и тщательно растолкуйте, что речь идёт о пяти процентах с кассового сбора до пяти тысяч и о семи с половиной со всего, что выше. Права для кинематографа и вторых трупп тоже разъясните с присущей вам честностью, но авансом предложите ей всего двести пятьдесят — за право два года держать пьесу за нами. Она не знает, что за такое право полагается пятьсот на шесть месяцев, а чего она не знает, то ей не повредит. Да и к октябрю для неё и для её пьесы всё будет кончено.

— В письме, приколотом булавкой к первой странице пьесы, она пишет, что статья о вас в «Таймс мэгэзин» дала ей понять: вы тот единственный антрепренёр, которому она может доверить свою пьесу, — сказал мистер Майерс, читая с аккуратного маленького листка цвета сливок.

— Милое дитя! — пробормотал мистер Вандефорд, беря шляпу и трость. — В ответе ничем её не обнадёживайте, Папаша. Нам ни к чему, чтобы она примчалась к месту действия, когда мы примемся кромсать её дитя. Заплатите Хиллиарду эти две тысячи за право держать «Девушку Рози-Пози» за нами до первого января и скажите, что я выпущу её в ноябре. Если понадоблюсь, звоните завтра в Хайклифф. Я буду расчищать палубу перед... поркой.

— Желаю вам удачи, — прочувствованно сказал мистер Майерс.

— Как вы полагаете, судя по первому акту, о чём эта пьеса и как зовут автора? В предстоящей стычке мне, возможно, придётся предъявить кое-какие точные сведения, — осведомился именитый постановщик, уже притворяя дверь.

— Написала её некая мисс Патриция Адэр из Адэрвилла, штат Кентукки, и там сколько угодно рюш и романтики: дело происходит в прежние времена — колониальный губернатор с женой, и они одни дома с Вашингтоном.

— Похоже, это как раз та розга, какой можно проучить Вайолет Хоутри, урождённую Мерфи. Я всегда доверял предчувствиям, а такое цветовое созвучие должно же было что-нибудь значить. Утром пришлите мне копию с нарочным. Если мистер Фаррадэй позвонит раньше, чем я сам его поймаю, скажите: сегодня в час в «Асторе». Что я велел? Засахаренные каштаны, губная помада и...

— Розовое масло, — подсказал мистер Майерс, и в голосе его скользнула едва заметная усмешка.

— Вот именно! Розовое масло. Бывайте!

Дверь закрылась за стройной фигурой мистера Вандефорда в сером костюме из лондонского твида.

Так, с величайшим легкомыслием, было затеяно большое приключение. Но едва его начальник окончательно удалился, как весь облик мистера Адольфа Майерса переменился. Стенографистке в приёмной он распорядился нанять на вторую половину дня и на вечер двух машинисток для перепечатки пьесы, до шести не допускать к нему никого и телефонные звонки задерживать, кроме самых неотложных. Потом он уселся в глубокое кресло мистера Вандефорда, закинул ноги на письменный стол, закурил толстую чёрную сигару и погрузился в «Пурпурную туфельку», в девичестве — «Отречение Розалинды». Два часа он читал с полным самозабвением, лишь изредка прерываясь, чтобы сделать пометку в блокноте, лежавшем подле локтя. Потом он отложил рукопись с её пурпурной обёрткой и пурпурными лентами и с полчаса просидел как в забытьи; очнувшись, пересел к пишущей машинке и составил многозначительное послание. Он вложил его в конверт, запечатал и надписал:

МИСС ПАТРИЦИИ АДЭР,

Адэрвилл, штат Кентукки.

В письме значилось:

Милостивая государыня!

Я внимательно прочёл Вашу пьесу «Отречение Розалинды» и решил сделать Вам следующее предложение относительно постановочных прав. Я уплачу Вам двести пятьдесят долларов за все права на постановку, включая кинематографические права и право выпускать дополнительные гастрольные труппы, сроком на два года со дня подписания контракта, и, кроме того, обязуюсь выплачивать Вам пять процентов со всех кассовых сборов до пяти тысяч долларов в неделю и семь с половиной процента с суммы, превышающей этот сбор. Если Вы согласны принять настоящее предложение, я вышлю Вам официальный договор, в котором все условия будут выражены в надлежащей юридической форме. Прошу уведомить меня о Вашем решении при первой возможности, так как я намерен поставить пьесу в сентябре, с Вайолет Хоутри в заглавной роли.

Прошу Вас, милостивая государыня, принять уверение в совершенном моём почтении.

Искренне Ваш,

ГОДФРИ ВАНДЕРФОРД.

Приведённое выше послание, явившееся из странного внешнего мира, застало мисс Патрицию Адэр в выцветшем клетчатом платье: она сажала стручковую фасоль в родовом саду. Доставил его ей брат, мистер Роджер Адэр, извлекши из заднего кармана своих штанов цвета хаки, на которых земледельческое ремесло оставило крупные пятна. Синяя клетчатая рубаха была у него расстёгнута у воротника, открывая крепкую, бронзовую от солнца шею; глаза, такие же синие, как рубаха, смеялись над крупными рыже-бурыми веснушками — в тон его каштановым волосам.

— Вот письмо, Пэт. Захватил на почте вместе с мешком кукурузной крупы и сахаром на полдоллара. Мистер Бейтс сказал, что мисс Эльвира Хендерсон заходила к нему и велела послать его тебе с первым, кто поедет в вашу сторону, — сказал он, перекидывая через столбик калитки поводья кобылки, чья каштановая масть была ровно под цвет его волос, и принялся снимать с передней луки седла два названных свёртка с бакалеей. — Мистер Бейтс передал тебе этот пучок рассады помидоров и кочанного салата, чтобы ты высадила его вдоль заднего края розовых клумб, а я сейчас тебе там всё вскопаю, если…

— Ах, Роджер, слушай, слушай! — воскликнула Патриция, рывком поднимаясь с колен: поданное им письмо она прочла тут же, у грядки. — Моя пьеса, моя пьеса — продана!

И, глядя на него сияющими глазами поверх письма мистера Адольфа Мейерса, прижатого к клетчатому лифу, она вспыхнула на щеках цветом дикого шиповника, а в серых глазах, за густыми чёрными ресницами, заблестели слёзы.

— Какая пьеса? — спросил Роджер с неподвижной основательностью ошеломлённого человека.

— Ту, что я писала в прошлом месяце и позапрошлом, когда мистер Ковингтон сказал, что надо уплатить по закладной — или расстаться с Роузмидом. Я знала: дедушка не переживёт, если увезти его из дома, где он родился, а ничего, что сразу принесло бы деньги, мне в голову не приходило, кроме нефтяных скважин, золотых приисков и пьес. Чтобы добывать нефть и золото, нужны деньги, а пьесу написать — дело лёгкое.

— Ах, лёгкое? — переспросил Роджер, и в глазах его, над россыпью веснушек, мелькнула смешинка. Он всё ещё держал в руках мешки с кукурузной крупой и сахаром; его внимание окрылило Патрицию, и она вылила на него всю историю бурным, сбивчивым потоком слов.

— Уф...

— Война!