Буши — фрагмент

Глава первая

«Ну, Том, теперь я самый настоящий мальчик!» — 52

«Прижмись и держись крепче!» — крикнул мистер Сьюколт как раз в тот миг, когда и сам скрылся из глаз — 54

«Здрасьте!» — крикнула Буши, набрасывая сеть на одного из ближайших — 58

Она схватила змею чуть пониже головы и удержала её тонкими, цепкими пальцами — 60

Буши снова выстрелила, и на этот раз он рухнул вниз — 68

В ту же минуту грянул выстрел из револьвера Буши — 74

«Огурчик да селёдка! Да это блюдо впору королю в короне!» — 78

Это была самая настоящая змеиная пляска на современный лад — 94

«Ах, Нед, Нед, Нед, прыгай, ради падре, прыгай!» — 104

Она с восхищением глядела вниз на то, что отразилось там — 108

Буши выстрелила в него, и он упал ничком поперёк тела Тома — 120

«Вот эти рога — по мне», — сказала она и выстрелила, когда баран был ещё в воздухе — 130

Она держала его голову у себя на коленях и целовала его большие печальные глаза — 138

Буши одной рукой вцепилась в гриву Джипа, а ногу обвила верёвкой, опоясывавшей его тело — 152

«Буши! Господи, ребята, её здесь нет!» — 162

Ровер скакал вокруг него как безумный — 172

«Тсс! Не шевелись», — прошептала Буши — 184

Буши смотрела на эту картину с глубочайшим восхищением — 192

«Я удержу тебя, милый Вилли», — сказала она — 204

«Ну, ну, старина, спокойно; спокойно; спокойно, сэр!» — 212

Едва Буши поняла, какая ей грозит опасность, она выстрелила — 222

Дом Буши при руднике Большая Сосна — 290

«Прощай!» — 318

Буши

Глава I

До четырёх лет Буши Сьюколт жила с отцом и матерью в городе Афтоне, в Айове. Мистер Сьюколт состоял в фирме «Сьюколт и Блок», владевшей крупнейшим в штате чугунолитейным заводом. Мистер Блок занимался политикой ровно настолько, чтобы доставать крупные подряды и тем обогащать фирму, а мистер Сьюколт был вполне доволен тем, что выполнял все заказы, какие добывали деловые приёмы Блока. Контора мистера Блока находилась в городе, штаб-квартира мистера Сьюколта — на заводе; поэтому компаньоны виделись очень редко.

Смерть мистера Блока, случившаяся, когда Буши было около четырёх лет, повлекла за собой проверку счетов; тут и обнаружилось, что он, втайне от отца Буши, выпустил на имя фирмы множество векселей. Срок платежа по ним быстро приближался, и сумма была такова, что без передачи дел кредиторам обойтись уже не удавалось.

Мать Буши, женщина слабого, тонкого сложения, не пережила этого удара: через три месяца после разорения её похоронили на маленьком церковном кладбище в Афтоне.

Мистер Сьюколт, чувствуя, что больше не может оставаться там, где изведал столько горя, с готовностью примкнул к геологической партии, отправлявшейся в Скалистые горы. Он намеревался оставить Буши года на три или четыре на попечении миссис Голден, давней и дорогой подруги семьи. Но накануне отъезда, когда Том Коул, нанятый мистером Сьюколтом в кучера, укладывал в повозку всё необходимое для такого пути, Буши нашли свёрнутой клубком в одеялах, которые должны были отправиться туда же.

Том вытащил её; она откинула со лба свои спутанные, пушистые волосы и заявила:

— Не тлогай меня! Не тлогай! Я еду с папиной сумкой.

Том секунду смотрел на неё, словно прикидывал, безопасно ли подступаться к такому огненному комочку человеческого рода; потом подхватил её на руки и понёс к повозке, где мистер Сьюколт распоряжался укладкой.

— Мистер Сьюколт, Буши говорит, что едет с вашей сумкой. Я нашёл её там, в одеялах, чуть не сварившуюся. Ума не приложу, как она туда забралась. Я сам только что снёс их вниз и точно знаю: тогда её в них не было.

— Я заползла, когда ты ел хлеб с молоком на тюхне, — всхлипнула Буши.

Мистер Сьюколт взял её у Тома и раз десять перецеловал пухлые ручонки. Она притихла у него на руках и попыталась спрятать лицо у него на груди.

— Значит, Буши так любит папу? — Он прижал её крепче. — Ну, ничего, милая; когда я вернусь, я привезу тебе самую большую куклу, какую ты только видела, такую, что будет кричать: «уа, уа!» — совсем как настоящий младенец. Разве не чудесно?

В ответ она только прижалась ещё теснее, будто была уверена: уж теперь-то он никак не сможет оторвать её от себя.

Он посмотрел на Буши, на фургон, на дом — и снова на Буши; потом взгляд его будто ушёл далеко, к неведомым краям Скалистых гор. Он молчал так долго, и такая печаль легла на его лицо, что Том, встревожившись, отвернулся к фургону и принялся будто бы поправлять поклажу: ему нужно было только одно — скрыть слёзы, которые сами катились по его морщинистым щекам.

Долгое молчание заставило Буши поднять голову; с детским любопытством она заглянула отцу в лицо. И в эту самую минуту лицо его стало твёрдым. Он окликнул Тома:

— Пока больше не укладывай. Сложи всё здесь, у колеса, а потом сходи к Уоррену за ящиком с провизией. Мне надо поговорить с миссис Голден о Буши.

— Ах, папа, я уже фся гатова! — вскричала Буши.

Она вывернулась из его рук, подбежала к одеялам и вытащила из-под них маленький узелок.

— Смотри, папа, смотри! У меня есь галошки. У меня есь чепчик от солнышка. У меня есь ночнушка.

И тут один из всхлипов, что давно подступали к её маленькому горлышку, вдруг, к её собственному удивлению, вырвался наружу и оборвал слова. Она стояла перед ним, держа в одной руке башмачок, в другой — ночную рубашонку; заплаканное, но уже счастливое личико было поднято к отцу — она всем своим маленьким сердцем ждала, что он похвалит её за такую заботливость.

— Моя крошка! Моя крошка! — воскликнул он, подхватывая её и вскидывая себе на плечо. — Поедешь с папиной сумкой? Конечно поедешь! Как я мог хоть на миг подумать, что оставлю тебя — тебя, единственную радость, какая осталась мне на всём белом свете!

И они направились к дому.

— Я еду! Я еду! Я еду! — слетало с её сладких губ; она размахивала ночной рубашонкой, выражая своё счастье, и довольно крепко похлопывала отца по голове башмачком, с которым всё ещё не расставалась, а маленькими пятками бойко упиралась ему в широкую грудь.

— Ура! Ура! Ура!

— Миссис Голден! Где вы, миссис Голден? Идите сюда; вы нужны нам — Буши и мне. Да, отныне Буши и мне: куда я — туда и Буши, а куда Буши нельзя, туда и я не пойду! — объявил он, передавая девочку доброй старой миссис Голден.

По её испуганному лицу было ясно, что она думает: «Бедняга совсем спятил!»

[Иллюстрация: «Ах, папа, я уже фся гатова!»]

— Позовите кого-нибудь из ваших знакомых помочь вам. Купите рулон серой фланели и сшейте Буши переднички. Я решил взять её с собой. Положите в мой маленький сундук все вещи, какие, по-вашему, ей больше всего...

— Да что вы, батюшка! — ахнула старушка. — Ей всего четыре года, сущий младенец. Что вы с ней станете делать?

— Сумею согреть её и накормить, — сурово отвечал отец. — Если вы мне не поможете, придётся искать кого-нибудь другого. Буши едет со мной, иначе не еду и я. Мы с Буши начинаем новую жизнь в новой стране. Выезжаем в среду утром, в половине шестого. Могу я положиться на вас, миссис Голден?

Она молча кивнула и вытерла глаза уголком Бушиного передника.

— Сделаю. Но вы везёте её на смерть, бедную крошку! — вскрикнула она и скрылась в доме.

В тот вечер, укладывая Буши спать, старая миссис Голден возилась с ней дольше обыкновенного.

— Ну, милая, прочти молитву, — сказала старушка, застёгивая последнюю пуговку на ночной рубашонке. — Ты ведь не забудешь каждый вечер, пока будешь далеко от тёти, становиться на коленки и говорить свой маленький стишок, правда, дорогая?

— Дя, не сабуду, патаму сто я не могу спать, когда сабываю, — прошепелявила Буши.

И, опустившись на пухлые коленки, она положила голову миссис Голден на колени, сложила ручки и начала:

— Вот я ложусь тепей пать… Но я ведь не ложусь пать, тётя!

Она подняла голову и вопросительно заглянула миссис Голден в лицо.

— Это значит, что ты сейчас, вот через минутку, ляжешь и уснёшь, милая.

— А-а, — сказала Буши, и головка снова легла на колено старушки.

— Вот я ложусь тепей пать… Тётя, мона я скажу исчо кое-сто?

Во второй раз головка поднялась, и малышка посмотрела тёте в глаза.

— Конечно, дорогая, если хочешь.

Личико её так глубоко уткнулось в складки платья миссис Голден, что старушке с трудом удалось расслышать чудную молитву своей маленькой подопечной.

— Вот я ложусь тепей пать, патаму сто мне надо встать ужасть как рано, патаму сто я уезяю с папой.

— Прошу Господа, стобы он хранил мою душу подальсе от всех плохих весчей, про которые Томми Тиддлс сказал, сто они меня съедят, — от медведей и… и… всякого такого.

Наступила пауза; потом тоненький голосок спросил:

— Сто тепей дальше, тётя?

— Если я умру…

— Если я умру, пока не проснусь, — подхватила Буши. — Но я не собираюсь умирать, патаму сто мне надо встать ужасть как рано. Я скажу Томми Тиддлсу, сто он нисево не знает про то место, куда я еду, и если я читаю молитву, никакие медведи меня не съедят.

— Прошу Господа мою душу взять — и меня с папиным саквоясем. Аминь.

Глава вторая

— Тепей, тётенька, улози меня спатки! — крикнула она, вскочила на ноги и, задрав ночную рубашонку, принялась разглядывать колени: как там выглядят красные пятнышки? Эти пятнышки, остававшиеся после стояния на коленях, неизменно забавляли Буши, и она осматривала их так же исправно, как читала молитву.

Миссис Голден бережно уложила Буши в её маленькую кроватку, хорошо зная, что девочка думает сейчас куда больше о проказнике Томми Тиддлсе и его медвежьей истории, чем о молитвах.

— Дорогая она мне, — вздохнула старушка, оставила дверь приотворённой и пошла в соседнюю комнату обдумывать фланелевую одежду для Буши. — Я не виню её отца, что он берёт её с собой; но что же я буду делать без неё?

Слеза упала на морщинистую руку; вздох и всхлип стихли вместе.

Мистер Суколт, как и ожидал, убедился, что товарищи по экспедиции сперва воспротивились его намерению взять Буши. Но он отказался ехать без неё, а так как был лучшим полевым геологом во всём отряде, потерять его они не могли. Всё уладили к общему удовольствию, и Буши укатила, как и задумала её детская головка, — «с папиным саквоясем».

ГЛАВА II

Буши взяла с собой своего кота. Это был мальтийский кот, с мягчайшей шерстью и большими глазами, про которые Буши говорила, что они похожи на звёзды в ночи. Буши любила Пита — так его звали — больше всего на свете, кроме отца.

Мистер Суколт вовсе не думал, что Пит станет держаться у фургона, но решил: если Буши от этого будет веселее, пусть попробует взять его с собой.

И вот на шею Питу надели ошейник из ярко-красной кожи и пристегнули к нему поводок, совсем как собаке. Буши велели держать крепко, не то её Пит припустит домой. Она, разумеется, ужасно перепугалась и, чтобы кот был надёжнее привязан, попросила отца привязать поводок к её браслету; так с тех пор их и видели всюду вместе. Браслет был маленький золотой обруч: его надели на её пухлую ручку за несколько дней до маминой смерти, и, когда Буши отправилась на Запад, он всё ещё был у неё на руке. Старая миссис Голден не раз пробовала снять его, но ручка стала слишком пухлой: браслет не проходил, не причиняя боли.

Представьте себе, как потешно выглядели Буши и Пит — вечно рядышком; а бывало, если Питу уж очень хотелось куда-нибудь попасть, он вдруг срывался с места и волок Буши за собой. Однажды он учуял мышь, которая приехала вместе со всеми в фургоне с кормом. Буши смотрела, как Том задаёт завтрак Неду — тому самому пони, что считался её собственным, — и прочим лошадям, как вдруг Пит прыгнул к мешку. Он скакал, рвался, тянул, мяукал, добиваясь свободы, и маленьким ножкам Буши пришлось замелькать изо всех сил, чтобы она не упала. Пит был кот здоровенный: когда Буши пыталась взять его на руки, её ручонки едва сходились у него на толстом боку.

Шесть недель добирались они до Скалистых гор, и Пит так привык ходить за своей маленькой хозяйкой, что, стоило ей сказать: «Пит, идём», — он уже трусил рядом, и тянуть его за верёвочку, как поначалу, не приходилось. Он играл в «мёртвого» и лежал у неё на коленях по пяти минут кряду, не шевеля даже хвостом; но как только она объявляла: «Ты тепель жифой, Пит», — он спрыгивал и начинал носиться вокруг неё кругами, пока поводок не сматывал их обоих в спутанный клубок. Так они могли играть часами. Буши он царапал редко, зато сердился ужасно, если до него дотрагивался кто-нибудь из мужчин. Всякий раз, когда отец умывал Буши, она считала необходимым умыть и Пита. Коту это, по-видимому, не нравилось, но он знал, что ему не вырваться, и покорно давал ей мочить себе морду, пока она не решала, что та уже совсем чистая. Раз Буши вздумала вымыть ему лапы, но Пит выпустил когти и так зарычал, что она сочла: лапам чистота не обязательна. Пит терпеть не мог мочить лапы, и, если на дворе было сыро и грязно, Буши поднимала его и несла на руках.

Как и все переселенческие обозы, что в те годы уходили на Запад, эти геологи взяли себе девиз: «Пайкс-Пик — или пропадай!» — хотя на самом деле путь их лежал далеко к северу от Пайкс-Пика, в местность, известную как рудничный округ Грейт-Пайн; там впоследствии мистер Сьюколт отделился от съёмочной партии и на долгие годы остался управляющим и совладельцем рудника Грейт-Пайн.

Кроме опунций, кактусов, «стариковой травы» и Пита, Буши мало что помнит из того первого перехода через равнины; но день, когда фургоны подъехали к единственной сносной хижине в Грейт-Пайне, она не забудет никогда.

— Вот мы и на месте, ей-богу! — крикнул Том, спрыгивая с фургона и протягивая руки к Буши и Питу.

Что и говорить, любопытство, какое рудокопы выказали к геодезическому отряду, было сущим пустяком рядом с тем, какое возбудили в них девочка и её кот.

Один старик, по имени Уолт, сказал, что ему этого не вынести.

— Слишком уж сильно напоминает дом, чёрт побери! — буркнул он и ушёл.

Часа два спустя его нашли под деревом возле хижины, пьяного до бесчувствия. Утешение он нашёл в бутылке.

Шэнкс, рослый, крепкий англичанин, обладатель одного из лучших сердец на свете, весельчак, добряк и беспечный малый, к тому же человек учёный и хирург, рано подался на прииски: здоровье у него пошатнулось. С сорок девятого года он кочевал от одной новой золотой находки к другой; особой удачи не имел, но кое-как прокармливался, а теперь мог похвалиться сложением, будто выкованным из железа.

Очень скоро Шэнкс стал четвёртым в этой семье — если не считать Пита, кота, Ровера, пса, и Неда, пони: каждого из них Буши почитала ничуть не менее важной особой, чем себя самое.

Среди всех чудесных видов Скалистых гор Грейт-Пайнский прииск лежал в месте, живописнее которого трудно было отыскать. Ни карандаш, ни кисть не могли бы передать странного и грозного величия этих диких ущелий, где стены кое-где отвесно вздымались от пенящихся потоков на три тысячи футов. Каньон, уходивший от прииска к югу, расширялся в долину; по ней была проложена довольно сносная дорога, но, взбираясь на скалы, она сужалась и превращалась в то, что в цивилизованном мире назвали бы опасной каменистой стёжкой.

О трудности пути к этим приискам можно судить хотя бы по тому, что последние полторы мили геодезический отряд одолевал шесть часов.

Позже придётся рассказать, как любовь Буши к Питу заставила её ослушаться отца.

Теперь — история о Пите.

— Тс-с!