«Кастель-Гавоне» — фрагмент

Среди историй, прославляющих этот милый мне родной край, мне особенно дорого было рассказать об осаде, которую старинные маркизы Финаро выдержали против оружия Генуи, — осаде, равно принёсшей честь сражавшимся по ту и по другую сторону: все они были лигуры, наши предки; и, если оставить в стороне особый порок тех времён, это были люди, образцовые по редкой стойкости духа и необычайному благородству нравов. Или я ошибаюсь, или тайну того благородства чувств, которое ныне составляет общее достояние, надобно искать в тех родах средневековых рыцарей; они, однако, не одни только дурно поминаемые прародители выродившихся домов, но отцы всех нас, воспитатели твёрдых характеров и благородных сердец.

А ты, уверенно запечатлевающий в мраморе всё благородное и сильное, оценишь хотя бы добрые намерения, которые я, ваятель на свой лад, ныне ставлю под покровительство твоей дружбы, столь дорогой мне.

АНТОН ДЖУЛИО БАРРИЛИ

КАСТЕЛЬ-ГАВОНЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В которой повествуется о двух путниках, любивших много знать и мало говорить.

В день двадцать шестой ноября тысяча четыреста сорок седьмого года от плодоносного Воплощения (так говорилось тогда, и я не стану сушить себе голову, переиначивая это выражение на новый лад) два всадника, судя по всему торопившиеся, ранним утром скакали по большой дороге, которая, обогнув скалы Кастельфранко, вдоль побережья Финаро поднимается к городку.

Поднимается — это только выражение, придуманное нами: у нас ведь вечно на уме географические карты, и север мы представляем себе наверху, а юг смиренно отмеченным внизу. Дорога же, о которой я говорю, напротив, лежала — и поныне лежит — на ровном месте, так же как берег, вдоль которого она тянется, и долина, куда она сворачивает. Долина эта, которую я из любви к Средневековью назову долиной Финаро, хотя читатели без угрызений совести могут звать её долиной Финале, узкая, но ровная, и её всю сразу охватываешь взглядом. Она очерчена тремя горами: две идут по бокам и учтиво сопровождают её до моря; третья замыкает её с севера или, вернее сказать, разделяет на боковые долины, придавая ей таким образом очертание греческого ипсилона, чья ножка омывается Тирренским морем, а руки тянутся к отцу-Апеннину, который как раз здесь и начинается, отходя от высоты Сеттепани, последнего звена цепи Приморских Альп.

В развилке этого ипсилона (раз уж я взял напрокат самую бесполезную из букв алфавита, выжму из неё всё, что можно) поднимается Замковая гора; у её подножия лежит городок Финаро.

Два потока — Аквила с востока и Каличе с запада — сбегают из боковых долин, обхватывают городок, венчаются под его стенами (я чуть было не сказал: у него на глазах), принимают имя Поры и в ложе длиною в милю или немного больше скромно завершают свой брачный союз; у самого устья стерегут их две уже упомянутые горы: Монтичелло на востоке, невдалеке от берега кончающаяся бастионными обрывами Кастельфранко, и Капрацоппа на западе — шершавая горная спина, которая на полпути выгибается дугой, потом понижается, далеко вытягивается к югу и последним своим краем отвесно падает в море.

Между этими двумя горами, вдоль берега, раскинулся ныне небольшой, но приветливый городок, именуемый Финальмариной. Во времена, о которых я рассказываю, его звали Марина-дель-Финаро, и был он всего лишь скромным селением в двести очагов; зато феодальный городок, обнесённый стенами в глубине долины, насчитывал добрых четыреста и, увенчанный своим Кастель-Гавоне, резиденцией маркизов Дель Карретто и местом их суда, властвовал над тринадцатью меньшими поселениями, разбросанными по кручам, что поднимались вокруг него, и по долинам, змеившимся у него за спиною.

Пока я задерживаю благосклонного читателя этими отступлениями, оба всадника успели миновать Марину, послужив зрелищем для нескольких ватаг рыбаков, вытаскивавших на берег сети, и бросив беглый взгляд на две галеры, стоявшие на якоре в укромном углу рейда; их носовые канаты были заведены на береговые лебёдки. Подъехав почти к потоку, они свернули направо, к долине; в её раскрыве перед ними встал вид строгий, но прекрасный.

Капрацоппа своими исполинскими глыбами, выступавшими из крутых склонов, едва прикрытых низким кустарником и травой, довольной малым, принимала яркий солнечный свет и смягчала его в своём красноватом цвете, там и сям тронутом синевой. Вдали, в глубине долины, дно которой ещё наполовину скрывала тень кряжа Монтичелло, поднимался суровый горный хребет; на нём была возведена крепость Кастель-Гавоне — гордая одинокая громада с четырьмя башнями по сторонам, поставленная стражем над лежащими внизу проходами. С такого расстояния, в таком одиночестве среди скальных уступов, сбегавших книзу, это величавое строение властно внушало восхищение и благоговение. Оно напоминало грифа, надменно воссевшего на своей скале: тот озирает окрестность и раздумывает, с какой стороны стремительно сорваться вниз, чтобы схватить добычу. Недалеко от крепости скала чуть понижалась; потом снова вздымалась, вздувалась и закруглялась широким каменным горбом. То была скала Пертика; с северной стороны она казалась обрывистой, неприступной, словно одна из тех зачарованных твердынь, какие видела и запечатлевала фантазия Ариосто. Вершина горы, белые башни Кастель-Гавоне и склоны под ними сияли на солнце; селение Финаро видно не было: оно скрывалось за поросшим деревьями гребнем, но угадывалось там, где из зелени выглядывали зубцы какой-нибудь башни или шпиль колокольни.

Оба всадника уже ехали узкой дорожкой по левому берегу потока. По мере того как они углублялись в долину, им уже почти ничего не было видно из той дивной картины, которая открылась перед ними, когда они свернули от Марины. Местность здесь была довольно низменная; даль замыкали частые деревья, изгороди и деревенские дома. Но, по-видимому, их мало занимала красота вида: они искали определённое строение, которое, должно быть, служило целью или остановкой их пути.

И хотя в этих местах они прежде не бывали, вид строения и вывеска были так приметны, что им не пришлось ни у кого расспрашивать дороги. Дом был самый обыкновенный, даже прямо-таки деревенский, но бросалась в глаза широкая терраса с виноградным навесом: несколько лоз, змеясь вдоль стен, взобрались наверх и сплели там свои узловатые плети, теперь, по позднему времени года, уже оголённые. Вывеской же служила сосновая ветвь, выставленная на углу здания, возле ограды, где раскрывались широкие ворота, ведшие к дому и прилегавшему к нему огороду.

Судя по всему, хозяин этого места, собственник ли, арендатор ли, соединял в своём лице два достоинства: огородника и трактирщика.

Оба всадника подъехали к распахнутым воротам. Сквозь них виден был чистый, гладкий двор, хотя весь он состоял из одной утрамбованной земли; высоко, на уровне верхнего этажа, был перекинут навес из ветвей, а кое-где стояли грубые столы и скамьи, ничем не наряднее тех, какие водятся в деревенских трактирах. За двором, прямо против ворот, тянулась крытая виноградная аллея и поднималась меж двух рядов столбов по склону холма.

— Должно быть, здесь, — сказал старший из двух, человек лет шестидесяти, с лицом, обожжённым солнцем, и могучим телом, туго стянутым суконным колетом; поверх колета на нём был лихо и небрежно наброшен короткий плащ. — Вид в точности сходится с тем, что вам говорил великолепный мессер Амброджо Сенарега. Вот терраса с виноградным навесом, вот ветка у входа, вот крытая аллея в глубине двора…

— Да вывеска сама всё сказывает! — перебил его спутник, лет на двадцать моложе и одетый куда благороднее. — Видишь, Пиккьясодо, тут над воротами, словно аптекарскими буквами, написано: «Остановитесь в Альтино: приём здесь добрый, а вино ещё лучше».

— Хозяин хвастает, — отвечал Пиккьясодо, — но уж я его вино опробую как следует; а если оно мне не по вкусу, первым я обрушу вот этот кусок стены, где он приладил вывеску.

Тем временем они въехали под арку ворот.

Трактирщик — с довольным и глуповатым лицом, во всяком случае так оно казалось с виду, — торопливо вышел им навстречу; за ним держались здоровенный паренёк и целый выводок ребятишек.

— Пожалуйте, великолепные мессеры! — закричал он, смиренно снимая шапку и кланяясь раз за разом. — Мазо, прими коней и веди их в конюшню.

— Нет, в этом нет нужды, — сказал младший из двух путников, тем временем сходя с седла. — Поставьте их только под крышу; мы задержимся ненадолго.

— А если вино у тебя недоброе, сейчас же поедем дальше! — прибавил другой, по прозвищу Пиккьясодо.

— О, за это, — отвечал трактирщик с видом полной уверенности, — я нимало не боюсь. Отведаете, мессер, сами скажете, что за вино! Не в похвальбу будь сказано, но лучшего во всей долине не сыщется. Разве только за столом нашего великолепного маркиза можно выпить ему ровню.

— Увидим... сравним! — важно произнёс мессер Пиккьясодо.

Он уже собирался прибавить ещё кое-что; но спутник метнул на него такой взгляд, что тот прикусил слово.

— Так подавай же своё вино! — продолжал прерванный оратор. — А так как я полагаю, что вы, мессер Пьетро, не станете с утра пораньше глотать его без малой какой закуски...

— Уж конечно, не стану, — поспешно подхватил другой. — Один ты способен пить вино во всякий час, словно родниковую воду.

— Э, вздор! Мы с ним давние приятели, мессер, и подходим друг к другу, как хлеб да сыр. Кстати о сыре: не найдётся ли у тебя чего-нибудь на зуб? Ну, говори!

— Приказывайте, великолепные мессеры! — тотчас сказал трактирщик, к которому были обращены последние слова Пиккьясодо. — Есть хлеб и сыр, есть яйца — яичницу сготовим сейчас же; а если угодно, могу и курицу на вертеле вам сладить...

— Превосходный друг! Трактирщик, достойный моего почтения и моих будущих заездов! — вскричал тот с шутовским пылом. — Неси нам курицу, яичницу, сыр, хлеб, всё, что есть!

Трактирщик, услужливый от природы и ликующий от такой утренней удачи, не стал дожидаться второго приказания: велев Мазо проводить двух приезжих на верхний этаж, где нашлось бы место, более их достойное, он прямиком отправился на кухню, чтобы проворно снарядить всё лучшее из запасов. Жена принялась ощипывать курицу — невинную жертву, только что схваченную на дворе и без суда преданную смерти; сын постарше — ворошить огонь и ладить вертел; другой — нарвать в огороде два побега эндивия и два ранних артишока; сам он — вынимать из шкафа хлеб, сыр, посуду и всё прочее, что могло понадобиться. Мастро Бернардо хотел сделать всё чин чином: выставить к столу закуски, достойно услужить гостям, которые показались ему людьми немалыми.

— А всё же, — говорил он (и тут выглядывала природная недоверчивость деревенского человека), — с какой стати двум кавалерам такого разбора, коли путь их лежит в Финаро, останавливаться здесь, в трактире под вывеской «Альтино»? Понимаю, в Марине им не нашлось того, что нужно; но отсюда до городка сотня шагов, и на таких приметных конях они в четыре скачка были бы на месте.

Эти вполне здравые соображения мастро Бернардо высказывал вслух, управясь с делами. Мазо, как раз воротясь после накрытия стола, услышал его и, как истый придворный, поспешил вставить своё слово.

— Хозяин, да вы что же думаете: у вывески «Альтино» нет доброго имени по всей округе? Кто не знает, что за лучшим вином из Каличе идут в наш трактир? И благоговеют перед этим святым не одни здешние, но и заезжие люди, которым, казалось бы, откуда про него знать. Помните, хозяин, того генуэзского туза, что дважды к нам заворачивал и которому никакое место на свете так не нравилось?

— Гм! — проворчал мастро Бернардо, хотя сперва было готовился улыбнуться. — Скверный народ эти генуэзцы! И если эти двое из того же теста, что тот, лучше бы подать им водицы, а не вина из Каличе!

— Так мне, стало быть, подать им водицу? — спросил рослый парень с видом нарочно простоватым.

— О какой ещё водице ты мне толкуешь?

— Да разве не знаете, мастро Бернардо? То зацвёлое винцо, что всё стоит на донышке бочки, потому как его уж никто не берёт?

— Эй, поостерегись, плут! Сам, никак, хочешь его выхлестать, оттого и чернишь без устали? Я из него ещё внучонка поставлю, прежде чем ты его отведаешь!

— Внучонка на таком винце? Да это уж будет простая вода, — заметил про себя Мазо.

И, снова приняв смиренный вид, но довольный тем, что сказал своё, он пошёл точить лучшее вино, дабы достойно услужить двум заезжим гостям; потом, наполнив бутыли, поспешил отнести их наверх вместе с хлебом и закусками.

Поспешил он, правда; только назад воротился не так скоро, как, по разумению хозяина, ему надлежало, и за это получил от мастро Бернардо ещё одну из привычных выволочек.

— Чёрт возьми! — воскликнул Мазо. — Да как же мне быть? По пятидесяти двум ступенькам вверх и вниз одним махом не обернёшься!

— Пятьдесят две! Да столько их от нижнего этажа до террасы.

— Вот именно там, наверху, мне и пришлось накрывать. Они сами так пожелали.

Мастро Бернардо так и замер на полудвижении, с рукою на вертеле и вскинутыми бровями.

— Да что за чёрт! — вскричал он, ошеломлённый. — На террасе? В конце ноября?

— День-то нынче погожий, — заметил мальчик. — Оба мессера сказали, будто прямо весна, и хотят воспользоваться случаем, полюбоваться видом...

— На Капрацоппу! — перебил трактирщик.

— Ну да, на Капрацоппу, — подхватил Масо. — Вы сами, хозяин, разве не говорите, что долина тесная, а всё-таки смотреть на неё приятно? Да и не одна Капрацоппа отсюда видна. Глянешь налево — море; направо — дома городка, Кастель-Гавоне и скала Пертика. Так это поняли оба приезжих и, вместо того чтобы сесть за стол, пошли да уселись на парапет — любоваться краем.

— Гм! гм! — пробормотал мастро Бернардо. — Уж не генуэзцы ли они в самом деле? Надо будет удостовериться.

— Хозяин, — снова начал Масо, — подавать цыплёнка?

— Ещё нет; я сам отнесу, когда он хорошенько подрумянится. А ты пока ступай наверх, сопляк, да погляди, не надобен ли ты им.

Трактирщик, однако, томился на огне куда сильнее своего цыплёнка. От природы он был любопытен; любовь к своему краю делала его вдобавок подозрительным. И здесь кстати будет историческое отступление — самое краткое, какое только мне удастся, — из которого благосклонный читатель получит некоторое понятие о недоверчивости мастро Бернардо.

Та полоса земли, которая после тысяча сотого года составила маркизат Финаро, прежде входила в маркизат Савоны и была частью родовых владений того знаменитого Алерамо, которого предание называло сыном безвестных паломников и похитителем дочери Оттона Первого, тогда как история признаёт его сыном графа Гульельмо, пришедшего из Франции с тремястами копьями на помощь маркизу Гвидо Сполетскому.

От этого Алерамо, который вполне мог получить в жёны легендарную Аделазию, ибо, по-видимому, был весьма дорог Оттону Первому и поставлен им властителем обширных земель, произошли маркизы Монферратские и, младшая ветвь, но не менее крепкая и славная, синьоры Дель Карретто, маркизы Савоны и иных земель на Апеннинах.

Однако Кастельфранко и права Генуи на третью часть Финаро всё же должны были оставаться постоянным предметом тяжбы между Республикой и маркизами Дель Карретто.

Готов был он и к испытанию оружием.

— Опротивел?