Дети вихря — фрагмент

Глава первая

Подготовлено Чарльзом Фрэнксом и сетевой группой распределённой корректуры

ДЕТИ ВИХРЯ

Лерой Скотт

ГЛАВА I

Это был ничем не примечательный обрывок улицы: узкий, мощённый булыжником; летом — жаркий и шумный, зимой, в месяцы мороси и снежной слякоти, — смердящий нездоровой грязью. В этот майский послеполуденный час он меньше всего походил на место, где могла бы начаться драма. Но ведь большие жизненные драмы нередко обходят стороной великолепные усадьбы и пышные прикрасы, которыми наделил бы их привычный роман, и берут начало в самой неподходящей обстановке; а оттуда уже несутся к высокой, пожирающей всё трагедии или к блистательному раскрытию душ. Жизнь соткана из противоречий — загадка и для мудрейших из нас: лилия, возносящая кверху свою стройную чистоту, может уходить корнями в навозную кучу. Мёртвый лев Самсона, гниющий у дороги, снова и снова оказывается вместилищем дикого мёда. Мы слишком привыкли к обыденному и очевидному, чтобы задуматься: красота или достоинство могут, пройдя через тяжкие страдания, вырасти из того, что уродливо и, казалось бы, ничего не сулит.

Так и никто из тех, кто видел Мэгги Карлайл и Ларри Брейнарда в их начале, не мог даже догадаться, какие люди из них выйдут и какими окажутся их судьбы.

Дома на этом отрезке улицы были все трёхэтажные, все одного тусклого, облупленного красного цвета. Дом Герцогини, по левую руку, если идти вниз по улице к маленькому скверу, приткнувшемуся у Ист-Ривер, отличался от прочих лишь тем, что перед ним покачивались три шара потускневшей позолоты, а из-за исполосованных грязью окон слабо манили невостребованные заклады; да ещё тем, что сама Герцогиня придавала дому некое собственное лицо.

Улица вела с ней дела, когда её прижимала денежная нужда, но о самой Герцогине знала мало что определённого: лишь то, что она была иссохшей, согбенной, почти безмолвной и, казалось, вовсе лишённой чувств. Слухи, разумеется, ходили. Она была так стара и так давно обитала на этой унылой улочке, что сделалась уже не меньше преданием, чем живой женщиной. Никто толком не знал, откуда взялось прозвище «Герцогиня». Ходили смутные, ничем не подтверждённые рассказы: будто давным-давно, в цветном сценическом трико, она была статна и царственна, и титул закрепился за ней ещё в ту пору её владычества. Бродила и другая, неясная история: будто прозвище пристало к ней из-за давнего пристрастия к романам того сочинителя, который — женщина ли то была, мужчина ли, а может, и целая компания, — без устали плодил свои неумеренные вымыслы под высокородным псевдонимом «Герцогиня». Ещё ходил слух, будто титул пошёл от прежней, якобы водившейся за Герцогиней привычки носить под бесформенным платьем целый клад драгоценностей, достойный фамильной сокровищницы герцогского рода. Но всё это были только рассказы — и ничего больше. В этих низах Нью-Йорка прозвища даются легко, а пристанут — держатся до самой смерти.

Одни считали, что теперь от женщины в ней остался один пепел, в котором теплится последняя искра. Другие верили, что под её серой, истощённой наружностью тлеет большой огонь, который при случае может вспыхнуть. Но никто ничего не знал. Какой она была теперь, такой её помнили всегда — даже те, кого в округе считали стариками.

Кроме того, что она держала ломбард, слывший также скупкой краденого, соседи знали о ней всего два-три обстоятельства. Первое: когда-то, в далёком прошлом, у неё была дочь, и эта дочь, совсем ещё девочкой, исчезла. Поговаривали, будто Герцогиня отдала её на воспитание в монастырь, а позднее девушка вышла замуж; но в квартале дочь больше не появлялась. Другое: у неё был внук, красивый молодой чёрт, который изредка спускался сюда навестить бабушку, пока не началось его невольное пребывание в Синг-Синге. И ещё одно — самое известное из всех: года два-три назад у неё поселилась дерзкая, своевольная девчонка по имени Мэгги Карлайл.

Глава вторая

История эта была, прямо сказать, скудная. Люди гадали и толковали о тайне. Но, быть может, вся тайна заключалась лишь в том, что Герцогиня была из тех женщин, которые сами о своих делах не распространяются, а допытываться у таких не решаются даже самые дерзкие любопытные...

И здесь, внизу, на этой неприглядной улице, в столь же неприглядном доме Герцогини, драма Мэгги Карлайл и Ларри Брейнарда вступила на свой бурный, не суливший добра путь: ведь, хотя они сами редко об этом думали, предки их были сеятелями ветра; они и сами уже бросали в борозду такие же беспечные зёрна и должны были бросить ещё, — а там предстояло жать их буйный урожай.

Глава II

Когда Мэгги вошла в мастерскую на третьем этаже дома Герцогини, здоровенный рыжий, нечёсаный художник заревел на неё, осыпая попрёками. Она вся напряглась и, с уязвлённой гордостью юности, даже не стала объясняться. Кивнув отцу и Барни Палмеру, она молча прошла к окну и стояла, хмуро глядя поверх одинокого беспородного деревца перед домом, вдоль узкой улицы, через маленький сквер — на чёрный приливный поток, что, закручиваясь, стремительно нёсся по Ист-Ривер. Скотина этот художник! Да ещё и дурак!

Но художника она быстро забыла; мысли её снова обратились к Ларри — наконец-то Ларри возвращался! — и через минуту тот же художник оборвал её разгорячённые мечтания:

— Язык у тебя что, отнялся, Мэгги? Обычно он у тебя сразу жалит в ответ.

Она обернулась — всё такая же хмурая и молчаливая — и с насмешливым превосходством взглянула на мольберт. «Психом» — так Барни Палмер, не долго думая, окрестил художника, когда тот полгода назад устроил себе мастерскую на чердаке над ломбардом, — Псих быстрыми, уверенными мазками переносил на холст истасканное, плутоватое лицо её отца, Старика Джимми Карлайла.

— Христа ради и ради всех двенадцати апостолов, включая этого мелкого прохиндея Иуду, — жалобно затянул с кресла натурщика Старик Джимми, — дайте же мне слезть с этого помоста!

— Шевельнись только — я твоим карнавальным жилетом палитру вытру! — самовластно проворчал художник-великан с полным ртом кистей.

— Господи — да у меня спину свело, и шея затекла! — простонал Старик Джимми, подавшись вперёд и навалившись на трость. — Доченька, — жалобно обратился он к Мэгги, — что этот сумасшедший джентльмен со мной вытворяет?

— Страшная мазня, папа, — пренебрежительно сказала Мэгги, но в голосе её слышалось сомнение. Восемнадцатилетний вкус приучен любоваться совсем иным; и всё же в картине было какое-то неуловимое свойство, не дававшее без оглядки назвать её плохой. — Зато уж старым взломщиком ты вышел что надо!

— Только не из дешёвых? — с надеждой спросил он.

— Нет! — гаркнул человек у мольберта своим зычным голосом, предварительно вынув изо рта кисти. — Вид у вас — старого пирата с шиком! Готовы обчистить федеральное казначейство, а потом пустить старую посудину ко дну со всей командой на борту! Сходство — живое, говорящее, грабящее!

— Мэгги права, и Натс прав, — вставил Барни Палмер. — Картина, конечно, паршивая, но и на тебя, Джимми, похожа, тут уж ничего не скажешь.

Щегольски одетый Барни — он никак не мог держаться вдали от бродвейских портных и галантерейщиков с их дерзкими фасонами и сочетаниями цветов — оставил ничтожный вопрос о портрете и вернулся к делу поистине важному, ради которого к ней и явился.

— Ты уверена, Мэгги, что Герцогиня не получала от Ларри никакой весточки?

— Если и получала, мне не сказала. А почему ты сам её не спросишь?

— Спрашивал, да она и слова не сказала. Из Герцогини слова и фомкой не выломаешь, если она сама не захочет говорить, а она никогда не хочет. — Он перевёл свои острые, близко посаженные глаза на сухопарого старика. — Вот я и гадаю, Джимми. Ларри должен был вчера выйти из Синг-Синга, а от него ни звука; и хоть она молчит, я уверен: к бабушке он не заходил.

— Чудно, верно, — согласился Старик Джимми. — А может статься, Ларри прямо из ворот влез в новое дельце и ведёт игру один. Хваткий он парень, Ларри, и дерзости у него довольно.

— Ну, что бы его ни задержало, пока Ларри не объявится, нам ничего не предпринять. — Барни снова повернулся к Мэгги. — Слушай, сестрица, как насчёт того, чтобы облачиться в ризы веселья и отправиться с моей скромной персоной во дворец джаза — поужинать там и показать народонаселению, что такое настоящий танец?

— Не могу, Барни. Мистер Хант — так художника нарекли при крещении — пригласил Герцогиню и меня поужинать здесь, наверху. Готовить он будет сам.

— Ради тебя надеюсь, что стряпает он лучше, чем пишет картины. — И, сползая на стуле до тех пор, пока не устроился на позвонке поудобнее, элегантный Барни закурил сигарету с монограммой и лениво, терпеливо стал покачивать бамбуковой тростью.

— Ты на полчаса опоздала, Мэгги, — снова накинулся на неё Хант своим гулким басом. — Не потерплю, чтобы моим временем так швырялись!

— А моё-то время во что ставится? — огрызнулась Мэгги; у неё и впрямь была причина сердиться. — Сегодня мне полагался выходной, а вместо того пришлось таскать этот поднос с сигаретами, пока последний посетитель «Рицмора» не дожевал свой ленч. Да и вообще, — прибавила она, — не вижу, чтобы ваше время так уж дорого стоило, раз вы тратите его на такую раскрашенную пачкотню.

— Не тебе судить, чего стоит моё время! — рявкнул Хант. — Деньги ты получаешь от меня — и довольно с тебя!.. Из-за того, что ты не явилась вовремя, я посадил туда старину Джимми, чтобы докончить эту картину. Через десять минут я управлюсь с этим старым головорезом. Будь готова занять его место.

— Ладно, — угрюмо сказала Мэгги.

При всём его рёве художника она не особенно боялась. Пока кисти его то коротко касались холста, то тянули по нему быстрые полосы, она стояла без дела и смотрела. На нём были заляпанные краской мешковатые брюки и мягкая рубаха; в распахнутом вороте виднелась широкая грудь, густо заросшая волосами, а закатанные рукава открывали предплечья, до нелепости крупные для возни с этими тоненькими палочками. Лом подошёл бы им куда вернее. К тому же он был стар — стар без всякой романтики: Мэгги давала ему все тридцать пять; со своим квадратным, грубо обтёсанным лицом и всклокоченными рыжеватыми волосами он был решительно некрасив. Если бы не то, что он в самом деле работал, — хотя работа его, конечно, была глупая, — и не то, что он сам за себя платил, — покупал он мало, зато никто не мог взять над ним верх в торге даже на один пенни, даже Герцогиня, — Мэгги, пожалуй, причислила бы его к тем многочисленным босякам, что без цели болтались по этому унылому околотку.

К тому же, не будь в этом околотке такого множества странного люда — Идса Хоу, босяка-миллионера, работников благотворительных сеттльментов, людей, разбогатевших и состарившихся при своём деле и предпочитавших жить поблизости от него, — Мэгги, пожалуй, присматривалась бы к Ханту с большим любопытством, а то и с подозрением; но здесь, внизу, странным людям уже не удивлялись, опасались лишь одного: как бы они втайне не оказались полицейскими или агентами правительства, — а Мэгги и остальные отлично знали, что Хант не из таких. Когда Хант снял этот чердак под мастерскую, все поверили его объяснению: взял он его потому, что дёшево, а платить больше ему не по средствам. Так же поверили и тому, что он по ремеслу механик, скитался по всему свету, жил как придётся и одержим зудом к живописи; что в последнее время работал в разных гаражах; что в обычае у него копить деньги, пока не заведётся небольшой запас, а потом пускаться в живописный загул. И всё это звучало вполне правдоподобно: в его картинах безошибочно угадывался почерк безалаберного, тяжёлорукого автомеханика.

Мэгги переступила на другую ногу и мельком оглядела холсты, прислонённые к стенам обшарпанной мастерской. Вот Герцогиня: неправдоподобно старая; лицо — сеть морщин; губы втянуты над беззубыми, усохшими дёснами; нос — тонкий кривой клюв; глаза — запавшие, блестящие, непроницаемые, всё следящие; а поверх волос — даже Мэгги не знала, свои то были волосы или парик, — туго натянута выцветшая восточная шаль, скреплённая под подбородком и спадающая на её худую согнутую грудь. Вот О’Флаэрти, добродушный постовой на обходе. Старый часовщик по соседству. Чёрный Хёрли, пресловутый главарь банды, который иногда являлся в квартал с наглой развязностью, словно грязный, злобный феодальный владыка. Еврей-лоточник, белобородый, в ермолке. Итальянская мать: она сидела на краю тротуара, опустив ноги в сточный желоб, и улыбалась младенцу, жадно сосавшему её налитую молоком грудь. И ещё, и ещё. Всего только обычные, неинтересные лица и сцены, какие Мэгги видела у себя в квартале. Среди них не было ни одной милой картинки.

Хант снял холст с мольберта и прислонил к стене.

— С тебя довольно, Джимми. Давай, ступай, освободи место Мэгги. Мэгги, прими прежнюю позу.

Старик Джимми не спеша вышел вперёд и стал разглядывать свой портрет, пока Хант устанавливал на мольберт неоконченное полотно. Позировать сумасшедшему художнику Джимми было даже занятно, и праздные часы проходили незаметнее; к тому же ещё один его портрет не мог особенно повредить: в полицейском управлении и без того хранились все его снимки, какие полиции были нужны. Разглядывая работу Ханта, старик Джимми фыркнул смешком.

— Слышь, Чокнутый, куда ты денешь эту мазню?

— Продам музею Метрополитен, старый грешник! — огрызнулся Хант.

Старик Джимми скрипуче захихикал над шуткой. В картинах он понимал толк — в хороших, разумеется. Не в одной ловкой сделке он действовал из-за кулис: солидные с виду полотна, будто бы ввезённые контрабандой, — Гейнсборо, Ромни и тому подобное (больше всего он наживал именно на подделках под этих мастеров), — в обстановке строжайшей тайны попадали в руки разным новоиспечённым богачам, уверенным, что благодаря обходу таможенных законов им достаются шедевры за сходную цену.

— Чокнутый, — посмеивался старик Джимми, — эта дрянь была бы не так смешна, если бы не было видно, что ты сам веришь, будто и правда пишешь картины.

— Дрянь! Смешна! — Хант резко обернулся; одна его большая рука сомкнулась на сухой шее Джимми, другая схватила его за костлявое плечо. — Ах ты, дед дьявола и всего его мужского отродья, ещё слово в таком роде — и я вышвырну тебя в окно!

Старик Джимми осклабился. Большие руки художника держали его легко, хотя сила в них чувствовалась немалая. Все знали: шумные исступления художника никогда не переходили в рукоприкладство. Мало-помалу он пришёлся им по душе, они приняли его почти за своего, хотя, конечно, поглядывали на него свысока и с насмешливой жалостью — за его несусветную глупость во всём, что касалось собственных картин.

— Убирайся отсюда, — продолжал Хант, — или замолчи: от твоего мозга один дребезг. Мне работать надо.

Хант снова повернулся к мольберту, а старик Джимми, всё ещё ухмыляясь, опустился на стул, закурил сигару и подмигнул Барни. Хант, держа кисть на весу, с минуту рассматривал Мэгги.

— Я стараюсь как умею, и на этих дамочек я похожа куда больше, чем ты — на художника!

— Замолчи!

Я даю тебе по доллару в час, чтобы ты позировала, а не огрызалась.

И ты бы больше ценила мои деньги, если бы знала, каким трудом мне приходится их зарабатывать: в каждой руке по автомобилю таскаю.

Глава третья

ГЛАВА III

— Этот Ларри…

— Хм!