Егерь из Фалля — фрагмент

Вдруг сторож остановился. Перед ним стоял маленький дом; торцовая стена с фронтоном подходила почти вплотную к дороге, и между домом и дорогой оставалась лишь узкая, обнесённая забором полоска. Стоило немного вытянуться — и через забор можно было достать рукой до окна. Так и сделал одинокий сторож: крайнее из трёх окон дважды звякнуло от лёгкого стука. Спустя минуту он постучал снова, уже сильнее. Опять выждал, постучал ещё раз, потом снова и снова. За стеклом, разрисованным морозными цветами, ничто не шевелилось.

— Нынче опять ничего не слышит, чёртова девка! — проворчал сторож; его передёрнуло от холода, он фыркнул губами, и с усов полетели обледенелые капли. Некоторое время он раздумывал, уйти ему или остаться. Потом ударил по стеклу всей ладонью; от такой грубой расправы стекло зазвенело так сильно, что разбудило бы и глухого. И в самом деле: в комнате послышался звук, будто сдвинули стул; вслед за тем оконная створка дрогнула, приотворилась пальца на два, и из щели приглушённо спросил девичий голос:

— Что там такое? Кого это опять принесло?

— Это я, Фери! — тихо отозвался сторож. — Ну же, Пункерль, приоткрой малость! Я тут едва не умираю от холоду и скуки.

— Что ты сказал?

Фери перегнулся через забор, насколько мог.

— Сказал: хочется мне у твоего окошка поухаживать малость!

— Чего только тебе в голову не взбредёт! — сердито ответила девушка. — Видно, ты и к своим тридцати годам ума не набрался? Думаешь, я в такую стужу стану торчать в одной сорочке у открытого окна?

— Так накинь юбку.

— Вот уж нет! Спокойной ночи! Тёплая постель мне милее.

Окно затворилось, и всё стихло.

— Вот как? В другой раз уж я не захочу. Знаешь что? Ступай ты к чёрту! — Эти слова, казалось, уняли досаду отвергнутого. Невозмутимо, словно ничего обидного не случилось, он снова зашагал по дороге.

Скука заставляла его зевать. В первую половину ночного дозора он ещё мог каждый час поджидать удар колокола, чтобы пропеть в темноту свой сторожевой стих. С последней своей песней он давно уже управился:

«Мужики да бабы, слушайте наказ: На башне колокол пробил два часа! Огонь берегите, берегите свет, Чтоб телу вашему и душе не ведать бед!»

Теперь была отнята у него и певческая утеха: с этого часа устав общины запрещал ему распевать сторожевой стих. Ночная беда, если до двух часов утра ещё не случилась, может обождать до рассвета, пока крестьяне не протрут глаза ото сна. Так сторож шёл своей дорогой и развлекался тем, что древком копья смахивал снег с жердей придорожных изгородей. Утомившись за долгие часы обхода, он присел на один из толстых деревянных чурбаков, какие ставили там, где от дороги через сады ведёт пешая тропинка: по ним легче перелезать через изгородь.

Фери устроился поудобнее, отгрёб из-под ног снег и стал разглядывать расположенное напротив подворье Майербауэра. Дом был деревянный: жилая часть, хлев и сарай были сведены в одно целое, и всё покрывала длинная крыша из дранки, далеко выступавшая за деревянные стены; на ней снег слежался крепким настом. Это был не большой и не богатый крестьянский двор, но Фери почёл бы за счастье владеть таким хозяйством; может быть, тогда зябкая Пункерль полчаса назад оказалась бы не так чувствительна к холоду.

У Майерхоферов Фери бывал часто: он дружил, был своим человеком у двадцатипятилетнего Ленцля, жившего здесь с родителями и трёхлетней сестрёнкой Модей, ребёнком от второго брака. И теперь Фери ощутил лёгкую зависть к Ленцлю, подумав, как славно было бы войти в эту узкую низенькую дверь мужем и женой вместе с Пункерль… нет, с другой девушкой, помягче сердцем и потеплее кровью. Он представлял себе, как входит с молодой весёлой жёнушкой в просторную жилую комнату, занимавшую весь нижний этаж вместе с кухней; большая камора над хлевом, где в длинной стене было слуховое окошко и где спали старики, в его мечтах о счастье и любви, согревающей постель, казалась самой уютной супружеской горницей; а маленькой комнатке, единственное окно которой выходило на передний щипец и где Ленцль спал с сестрёнкой, со временем, думал Фери, тоже нашлось бы подходящее назначение. А уж какой славный хлев — восемь коров! А большой сарай, до отказа набитый лучшим сеном!

Но Фери был бедный, бездомный батрак; чтобы заработать несколько крейцеров, он каждую ночь принимал на себя за какого-нибудь ленивого соню ночную стражу, переходившую от двора к двору. Вздох поднял ему грудь, пока взгляд скользил по тихому подворью. И тут он заметил на крыше чёрное, свободное от снега пятно, которого прежде не видел. Чем пристальнее он вглядывался, тем явственнее казалось ему, что пятно ширится; вот уже и в других местах снег стал исчезать, и при этом слышалось шлёпанье падающих капель.

Оттепель? Фери сильно дохнул в воздух. Когда в сумеречном снежном свете он увидел тонкую ледяную пыль, в которую на морозе обернулось его дыхание, он задумчиво покачал головой и снова поглядел вверх, на непонятные пятна: они разрослись и уже тянулись к самому коньку крыши. Теперь ему почудилось, будто там, наверху, вьются в воздухе маленькие белые облачка пара; потом повалило гуще, посерело, сбилось в чёрные клубы — и вдруг крыша треснула, и к небу взметнулся огненный сноп, рассыпая искры.

— Пожар! Пожар!

Пронзительный крик ужаса разнёсся в ночи.

Фери бросился к дому и вышиб запертую калитку. Древко его копья гулко, раз за разом, ударяло в задвинутую дверь. Внутри ничто не отзывалось; только в хлеву поднялась тревога: там лязгали цепи, и коровы глухо, наперебой ревели. Фери всё бил в дверь и выкрикивал пожарную тревогу. Тут ему почудилось, будто в доме послышались грохот и крики; он торопливо выскочил на улицу и, задыхаясь, помчался вниз по деревне, мимо домов, где уже начинали светлеть окна.

— Пожар! Пожар!

Задребезжали рамы, распахивались двери.

— Иисус, Мария и Иосиф! Где горит?

И страшный клич сторожа отозвался визгливым эхом в сотне глоток. Прошло несколько минут — и тихая деревня зашевелилась, поднялась на ноги. С шумом бежали люди к дому, где случилась беда.

Весь остов крыши уже был объят пламенем; огонь подхватывал горящее сено и солому, рвал их вверх густыми пучками и осыпал соседние дворы дождём искр. А двери всё ещё стояли заперты. Из хлева доносились грохот, звон, топот и рёв — слушать было жалко. А двери всё ещё стояли заперты.

— Где хозяин? Где хозяйка? Где Ленцль? — кричали вокруг горящего дома. — Господи святой! Помогайте! Ради Бога, помогайте! Выбивайте все двери, все окна!

— Сюда, мужики, сюда! — крикнул чей-то голос в глубине сада. — Тут два столба от забора лежат, ими входную дверь выбьем!

Кто стоял поблизости, схватился за столбы; их подтащили, и они с грохотом ударили в дверь. Ещё несколько ударов — и дверь с треском отлетела назад, в сени. Несколько самых смелых попытались ворваться внутрь. Навстречу им хлынул удушливый дым, а в темноте сеней вспыхнуло пламя, раздутое тягой. Всё там было старое, столетнее дерево: огню стоило лишь коснуться — и он находил себе пищу.

По толпе прошёл жалобный стон; женщины принялись молиться, а с церковной башни донёсся пронзительный плач пожарного колокола.

Вдруг со стороны фронтона послышались громкие крики о помощи. Люди кинулись на этот голос.

— Святая Мария! Помогите! Помогите! Отец сгорит, и мать!

В маленьком оконце чердачной каморки под фронтоном стоял Ленцль, держа на руках сестрёнку; её пронзительный крик мешался с его зовом о помощи. Над самой его головой из окна валил дым, поднимался по деревянной стене и терялся в пламени, охватившем конёк крыши. Людей, смотревших снизу на эту страшную картину, охватило дикое смятение.

— Ленцль, прыгай вниз! — крикнул один крестьянин.

— Несите лестницы! — заорал другой.

— Тащите постели, чтоб было куда прыгать! — крикнул третий.

Кто-то указал на большой стог сена, накрытый досками, во дворе у соседа. Мужчины и парни бросились туда, сорвали доски и поволокли сено к дому; они валили его на землю под самым окном, а остальные кричали Ленцлю:

— Прыгай, мальчик! Иисусе, Мария! Прыгай!

Но Ленцль словно не видел, что делается внизу. Сдавленным голосом он всё кричал в тёмную глубину дома:

— Отец! Мать! Отец! Мать!

Тут внутри дома раздался глухой треск. Пламя высоко взвилось над крышей, перекинулось через конёк и стало лизать стены фронтона. Для тех двоих, что были наверху у окна, наступала последняя пора. Дым, вырывавшийся наружу, уже отсвечивал красным: значит, огонь добрался и до внутренности дома. А Ленцль всё не прыгал. Прижав к груди кричащее дитя, он только иногда, когда дым густел сильнее, перегибался всем телом через оконный выступ. И снова раздавались его жалобные крики:

— Отец! Мать!

— Не прыгнет он! Сгорит вместе с ребёнком! — прошептал один из крестьян священнику. — Прошу вас, крикните ему наверх, что отец с матерью уже выбрались.

— Тихо! — велел священник людям. — Пусть он меня услышит!

И, подняв голос, крикнул:

— Ленцль! Прыгай вниз! Твоего отца и матери уже нет в доме!

Наверху с губ мальчика сорвался дикий радостный крик; он поспешно взобрался на оконный выступ и прыгнул вниз, в наваленное сено, которое сомкнулось над ним. Все ринулись к сенному вороху, из которого Ленцль выбирался, разгребая сено руками. На нём были только рубаха да короткие кожаные штаны, а к груди он крепко прижимал ребёнка, завёрнутого в лоденовую куртку.

— Где отец? Где мать? — спросил он дрожащим голосом, весь трясясь. Но люди, молча и бледно стоявшие вокруг спасённых, не отвечали. — Где отец? Где мать? — снова крикнул Ленцль. По телу его прошёл озноб.

Тут священник подошёл к нему и положил руку ему на плечо.

— Мужайся! Все мы смертные люди. Смерть — лишь переход к лучшей жизни. Там, на небесах, живёт Бог…

Он не успел договорить утешительных слов. Ленцль, широко раскрытыми, остекленевшими глазами, смотрел ему в губы. Вдруг он вскинулся, крепким кулаком оттолкнул утешителя и закричал:

— Не надо мне теперь Господа Бога! Мне отца надо! И мать!

Люди с опаской отступили, когда он, шатаясь на подгибающихся ногах, двинулся к ним. Он метался по саду и двору, кругами обходя горящий дом. Каждому всматривался в лицо.

— Отец! Мать! — снова и снова раздавался его крик.

А когда ребёнок у него на руках начинал хныкать, он склонял к нему лицо и шептал:

— Тише, милая девочка, тише! Я уж найду его, отца моего! И маму твою! Тише, тише!

Он их не нашёл.

Силой пришлось загородить ему дорогу к дверям, из которых уже вырывалось пламя. Сжатыми кулаками он бил парней, не пускавших его внутрь, потом побрёл к торцовой стене дома, как безумный, подступил к священнику и крикнул ему в лицо:

— Обманул ты меня, священник! Скажи мне сам: что это у тебя за Господь такой? Такой, что людей жжёт? Мой отец и мать…

Слова его оборвались тяжким стоном.

Тогда сквозь круг людей протиснулась старая крестьянка и взяла рыдающего за руку.

— Пойдём, Ленцль! Сестрёнка твоя на холоде захворать может.

Ленцль уставился в её покрасневшее от зарева лицо.

— Здравствуй, крёстная! И ты здесь? Ты уж знаешь? — Слёзы заглушили его голос. — Отец и мать…

Не больно-то мудрые слова шептала старая женщина Ленцлю на ухо, но шли они от сердца, умевшего жалеть. Ленцль слышал только тёплое звучание этих слов, не их смысл. Сила в нём надломилась. Безвольно пошёл он за старухой, которая увела его из двора, провела немного по улице и ввела в низкую дверь своего домика. Когда они вошли в тесную горницу, ещё с вечера хорошо прогретую, красновато освещённую заревом, падавшим в окно, и маленькой масляной лампой на столе, с подоконника слез восьмилетний мальчик.

— Здравствуй, бабушка, — сказал он робко. — А где отец с матерью?

— На дворе они, тушить помогают. Ступай, Фридерль, принеси из чулана пару подушек да тёплые одеяла. Ну, живей!

Мальчик испуганно взглянул на Ленцля и на плачущее дитя, потом бросился прочь и скрылся за дверью чулана.

Тогда старуха взяла ребёнка из рук парня, который смотрел перед собой, будто ничего уже не видел, и подвела Ленцля к столу.

— Сядь-ка хоть на минутку.

Она опустила его на скамью, вделанную в стену; Ленцль безвольным движением подчинился, потом сложил руки на столе и, простонав, спрятал в них лицо. Старуха дрожащей рукой несколько раз провела по его коротким, жёстким волосам.

Вернулся мальчик. Он нёс две большие белые подушки и волочил за собой шерстяное одеяло. Свободной рукой старуха взяла у него обе подушки и уложила их, чуть взбив каждую, поверх низкой спинки кожаного диванчика, стоявшего у печи. Потом вынула ребёнка из куртки, положила на подушки, расправила на нём рубашонку, накрыла голые ножки курткой, а сверху — сложенным вдвое одеялом. Ещё у неё на руках ребёнок уснул, и теперь головка с жарко-красными щёками лежала в подушках неподвижно; полуоткрытые губы вздрагивали от прерывистого дыхания, и время от времени по сомкнутым векам пробегала судорога.

Пока старуха, тревожась, склонилась над ребёнком, она почувствовала, как кто-то тихонько дёргает её за юбку. Она подняла глаза: большие глаза мальчика с испугом впились ей в лицо.

— Бабушка, что такое? — робко спросил он. — Девчушка захворала?

— Боже упаси! — прошептала старуха. — Ступай, Фридерль, прочти «Отче наш». У бедной малютки отец с матерью сгорели.

У мальчика разом набежали слёзы, и он испуганно сложил ручонки на спинке дивана.

Старуха подошла к столу. Ленцль не шелохнулся, когда она вполголоса окликнула его по имени. Она подумала, что и его, после волнения, горя и усталости, сморил сон. Неслышно прошла она по комнате и присела у печи, чтобы раздуть огонь. Медленно, стараясь не произвести ни малейшего шума, вытаскивала она из-под печи короткие сухие поленья, шептала молитву от пожара и крестилась. А снаружи всё ещё, то ярче, то слабее, бросало в комнату отсвет пламени, пожиравшего дом.

Когда бабушка скрылась за печью, Фридерль просунул руки под подушку. Он всё глядел на спящую девчушку. Теперь одна его рука снова показалась и поползла по подушке, пока не коснулась ребёнка. По худенькому телу мальчика пробежала дрожь; он наклонил лицо и робко поцеловал горячую щёку девочки.

В ту минуту снаружи донёсся глухой треск, и следом — крик множества голосов. В комнате дрогнул пол, зазвенели стёкла.

Ленцль вскочил и мутным взглядом огляделся.

Тут ему ударил в глаза пожарный свет.

— Пресвятая Мария! — закричал он. — Отец! Мать! Горит!

Он бросился к двери и выскочил наружу.

— Где горит? Иисусе, где горит? — раздался с улицы его голос.

— Ленцль! — простонала старуха, поднимаясь и кидаясь вслед за парнем. — Ленцль! — закричала она через улицу. — Ленцль, где ты?

Но ни увидеть, ни услышать его она уже не могла. И так быстро, как только несли её старые ноги, побежала она к пожарищу.

Дом рухнул внутрь, словно сложился сам в себя; на земле крест-накрест лежали провалившиеся балки и стропила — раскалённые, тлеющие, дымные.

Только там, где был хлев, ещё трещало светлое жёлтое пламя, и вместе с ним поднимались в воздух густой пар и тошный смрад горелого жира.

Перед грудой жара, во дворе, стояла деревенская пожарная помпа и рывками посылала тонкую струю воды в обвалившееся бревенчатое месиво.

— А коровы бедные!

— запричитал другой.

— Их мне пуще всего жалко.

Дурная ведь скотина.

— Ого!