«Куртизанка Ямайка» — фрагмент

Мы ускорили шаг, вскоре настигли её; мой приятель поклонился ей и представил меня. Потом мы втроём неторопливо пошли по дню раннего лета, Ямайка — между нами. Она болтала прелестно; в её манере держаться была какая-то пленительная грация. Я был очарован.

Вдруг мой приятель, большой искусник в подобных делах, сказал:

— Ах, Ирена!

Он сделал вид, будто увидел знакомую в омнибусе, поспешно простился, побежал и вскочил в экипаж. Я остался с Ямайкой один. Беседуя, мы пошли дальше.

Я изредка смотрел на неё сбоку: тонкий профиль, нежный и капризный, длинные тёмные ресницы и довольно чувственный нос. В её речи было столько непринуждённости, в походке и осанке — столько естественности, что рядом с нею становилось легко и радостно. Мы сели у кафе и выпили прохладительного, пока мимо нас пёстрой волной текла жизнь большого города. У цветочницы я купил букет красных гвоздик; она приколола его к груди и через соломинку тянула в своё тонкое горло коричневую жидкость холодного шоколада.

Потом мы расстались: ей, как она сказала, надо было к портнихе. Мы условились в один из ближайших вечеров пойти в цирк. Она подала мне тонкую руку и сказала: «До свидания!» — разомкнув красные губы так, что блеснула ровная белая низка зубов. Затем она села в фиакр — гвоздики на груди.

Я брёл среди людей, и Ямайка всё ещё стояла у меня перед глазами и в мыслях: её фигура, улыбка, профиль, кожа цвета морской пены, её прелестно струящийся голос. Время до новой встречи тянулось долго; я сидел дома и, вместо того чтобы работать, выводил на бумаге имя Ямайка, — и вот настал вечер, но Ямайка не пришла.

Я ждал на маленькой площади возле цирка, где мы назначили встречу; ходил взад и вперёд, держа в руке несколько роз, смотрел на часы, сердился, снова ждал; с иронической усмешкой видел себя со стороны — одураченный поклонник, хожу здесь и жду, — и наконец, когда минул пустой час, с досады топнул ногой, подарил розы проходившей мимо продавщице и один пошёл в цирк.

В ложе наискось от меня сидела Ямайка. Она как раз клала в алый рот кусочек конфеты; подле неё сидел белокурый господин — вероятно, тот самый шведский граф.

Вскоре я понял: она меня заметила; время от времени её взгляд скользил по мне. Потом, в антракте, мы встретились в конюшне, и она сделала вид, будто вовсе меня не знает. Когда мы на минуту оказались рядом, разглядывая одну и ту же лошадь, она, стоя между мной и графом, быстро взяла мою руку и слегка сжала её, не взглянув на меня и не прерывая беседы со своим другом.

И всё же это было что-то; всё же — пожатие руки! Потом она опять сидела напротив меня, царственная, и отправляла в рот сласти. По окончании представления я увидел, как она с графом уехала в автомобиле; вслед ей тянулись восхищённые взгляды. Я почувствовал себя изгнанным; я был полон зависти, мучительной ревности, полон строптивых, мятежных чувств. Я хотел быть подле неё — что мне был этот шведский граф!

Хмурый, обманутый поклонник, я один брёл по ночным улицам и затем зашёл в винный ресторанчик поужинать. Проклятая случайность распорядилась так, что там уже сидела Ямайка со своим другом — за устрицами и вином. Она удивлённо взглянула на меня и улыбнулась. Должно быть, она подумала, что я поехал за ней следом. Поэтому я вышел из ресторана, перешёл в другой и утопил свою досаду в бургундском.

На следующее утро пришла записка, в которой она приносила извинения: ей-де помешали «высшие обязанности» и прочее. Выражение «высшие обязанности» меня вовсе не позабавило; оно меня рассердило.

Как-то после полудня она пришла ко мне на чай. Стройная, в коричневом шёлке, одетая сдержанно и безукоризненно. Она курила мои турецкие папиросы, болтала о театре и скачках и, по всему было видно, чувствовала себя превосходно — и в моих мягких креслах, и на шкуре ламы, покрывавшей мой диван. Смотреть на неё было удовольствием. Ей-богу, порою она двигалась так, словно вокруг неё струилась невидимая горностаевая мантия. Порой она вдруг умолкала и сидела молча, с умным, чуть печальным блеском во взгляде, словно думала о чём-то необычайно серьёзном. В ней чувствовалась лёгкая нервность, особенно в руках; в остальном же она казалась молодой женщиной светской, но несомненно благородной. Лишь в том, как она целовала, и в том, как порою, словно впиваясь, обвивала меня руками, — в этом была уже манера куртизанки.

Она приходила всё чаще. О любви мы не говорили, хотя от встречи к встрече я любил её всё страстнее; однако я не хотел обнаруживать перед ней своих чувств. И вот однажды после полудня, когда я, растянувшись на диване, говорил с ней о пустяках, а она сидела возле меня, она вдруг обвила меня руками, посмотрела на меня в упор глазами прекрасного зверя, и, пока краска на её лице сгущалась и темнела, сквозь губы у неё, точно лава, вырвалось: «Я люблю тебя!» За этим последовал такой порыв необузданной страсти, что мне показалось: она хочет меня задушить.

С этого дня в её обращении со мной появился оттенок покорности, милый мне и восхищавший меня. Мы проводили счастливые часы; одна только мысль о шведском графе терзала меня и отнимала сон. Всякий раз, когда я хотел заговорить с ней об этом, она молча прижимала свою маленькую руку к моим губам, не позволяя мне говорить. Да, я ревновал; но я видел: она и не помышляет расстаться с графом. Средства мои были невелики, а она была очень избалована.

Как-то раз она, смеясь, сказала мне, что хочет на несколько недель уехать на морской курорт: швед на месяц отправляется на родину, к родственникам. Она попросила меня поехать с ней. Я тотчас согласился, и она, ликуя, пустилась танцевать по комнате.

Несколько дней спустя мы приехали в одно курортное местечко на Балтийском море, прелестно расположенное и со всех сторон окружённое буковыми и хвойными лесами. Мы сняли комнаты на вилле, стоявшей в прекрасном месте, на возвышенности; с веранды перед нами лежали берег и широкий морской простор.

Дни, наступившие затем, были полны очарования. Мы много ездили верхом; там можно было нанять вполне сносных лошадей, и в седле Ямайка была счастлива. Часто на самой заре мы ехали лёгкой рысью вдоль моря, когда солнце ещё боролось с серебристыми утренними облаками и над водой дул крепкий ранний ветер.

На берегу мы выстроили из песка крепость и украсили её несчётным множеством пёстрых флажков. Ямайка обыкновенно носила тёмно-синюю суконную юбку, светлую шёлковую блузку и панаму. Больше всего она любила праздно лежать на песке, с довольным видом пропуская сквозь пальцы струившиеся песчинки и глядя в синее небо; или читала Мопассана и курила сигареты. Я всякий раз видел её перед собой с тонким, сладостным чувством влюблённости: стройное тело, тёмные волосы на светлом песке, бледные руки, изящные щиколотки под ажурными шёлковыми чулками.

Ели мы на веранде при нашей комнате. По соседству обедала супружеская чета с двумя мальчиками-подростками, с другой стороны — англичанин. Мы часто видели его: он перевешивался через балюстраду своей веранды и курил трубку с крепким табаком. У него было резко очерченное лицо и ясные, водянисто-светлые глаза. Ямайка порой передразнивала его: нелепо опиралась на балюстраду, с негнущейся шеей и чуть выпяченной нижней губой устремляла взгляд вдаль, пыхтела перед собой табачными облачками и протягивала: «о-о, yes». Однажды утром мы встретили его верхом. Лошадь была ему мала; ноги его длинно свисали по бокам, и издали он походил на Дон Кихота. Проезжая мимо, он поздоровался с нами. Ямайка, смеясь, несколько раз обернулась ему вслед, что я нашёл совершенно лишним.

Да, сперва она смеялась над ним и потешалась над ним, но я скоро заметил, что он начинает занимать её ближе, — больше, чем она, быть может, сама ещё сознавала. Как-то в полдень, вернувшись домой и выйдя на веранду, я увидел, что Ямайка наклонилась через балюстраду; англичанин рядом сделал то же самое, и они беседовали. Признаюсь откровенно: меня словно обдало жаром от ревности. У Ямайки, пока она говорила с ним, было такое сияющее и, как мне показалось, почти отдающееся лицо, что во мне поднялось возмущение против этого предательства, и в один ослепительный миг я внезапно предвидел всё, всё, что должно было случиться. Увидев меня, она нисколько не смутилась и представила меня как своего мужа. Потом, за столом, она сказала:

— Он в самом деле очень мил.

— Вот как? — спросил я.

И впредь она была со мною доверчива и нежна, как я привык; но той едва уловимой покорности, о которой я говорил и которую так любил, я, казалось, уже не чувствовал. Я, вероятно, стал несколько замкнутее; уже не смеялся с прежней беззаботностью, и вскоре настали дни, когда я ясно заметил: чувство Ямайки ко мне теплеет всё слабее. В ней ещё оставалась ласковая уступчивость, но я чувствовал: она принуждает себя, она старается быть со мною нежной, потому что не хочет меня огорчить. С болью видел я всё это и не мог помешать. Перемена в ней привела лишь к тому, что моя любовь разрасталась. Она замечала эту возрастающую страсть, и я чувствовал, как тягостна она ей. Уже начиналось то взаимное подспудное истязание, от которого двое людей становятся такими нервными; во мне уже всё кружилось, как в взволнованной воде, но я ещё вполне владел собою. В таком состоянии ко мне подступила безумная мысль: жениться на Ямайке, чтобы она не могла от меня ускользнуть, — и вскоре эта мысль овладела мною целиком.

Однажды утром англичанин посетил нас в нашей крепости на берегу. Ямайка читала; она подняла глаза, и по её лицу быстро пробежал блеск. Он показал нам маленький окаменелый обломок, который нашёл, и, видя, как Ямайка им восхищена, подарил ей. В остальном его поведение было безупречно; меня раздражало только чрезмерное спокойствие его манер, в котором было что-то надменное. Он попросил позволения как-нибудь ранним утром выехать с нами верхом; Ямайка приняла это предложение с большой радостью. Затем он подал руку нам обоим и ушёл.

— Ты мог бы быть с ним приветливее, — сказала Ямайка, когда он ушёл.

— Тебе так кажется? — только и спросил я; больше ничего.

Она снова стала читать, и я видел: маленький окаменелый обломок она крепко держала в своей одухотворённой руке.

На послеобеденное время у нас были заказаны лошади. Мы поехали вдоль берега; день стоял жаркий, обессиливающий. Мы говорили мало: между нами было что-то такое, что отнимало охоту к словам.

Мы пустили лошадей лёгким галопом; я пристально взглянул на Ямайку сбоку и сказал:

— Ямайка, я хочу кое-что у тебя узнать.

— Что? — спросила она, глубоко вздохнув, и удивлённо посмотрела на меня.

— Ты любишь англичанина?

Она покачала головой.

— Да, — сказал я, — любишь. Думаешь, я этого не замечаю? Я не могу этого вынести.

Она протянула мне руку с дружеской, участливой улыбкой. Так подают руку на прощанье хорошему ребёнку, подумал я. Я не принял её руки.

— Ямайка, я люблю тебя! — сказал я тогда. — Я не знаю, как мне впредь жить без тебя. Я хочу, чтобы отныне ты принадлежала только мне — понимаешь? — только мне и никому другому. Скажи, хочешь ли ты стать моей женой?

Она ничего не ответила и только, не поднимая глаз, смотрела на гриву своей кобылицы.

— Я хотел бы, чтобы мы поженились. Ямайка, скажи же что-нибудь!

Мои слова звучали так, словно сами стояли перед нею на коленях, — но она улыбнулась.

— Нет, никогда! — сказала она твёрдо.

— Ты не хочешь? — крикнул я оскорблённо и резко.

— Никогда!

Ярость овладела мной. Она противилась моему желанию, она отвергала этот дар, которым я хотел всецело отдать себя ей?

— Я этого хочу! — крикнул я ещё раз. — Я заставлю тебя!

— Я ненавижу тебя! — закричала она в ответ, и глаза её вспыхнули от гнева. — Я презираю тебя! Я люблю англичанина!

Тогда я поднял плётку и с силой хлестнул её по прекрасной спине. Она испуганно вскрикнула и, как ребёнок, вся съёжилась; лошадь под ней понесла.

Я видел, как её бешено несёт прочь, и ничего не мог сделать. Эге, подумал я, что теперь будет? Некоторое время она ещё держалась; потом я заметил: силы оставляют её, она зашаталась в седле и наконец упала на землю. К счастью, нога её не застряла в стремени; я перевёл дух. Лошадь вскоре остановилась, удивлённо оглянулась и растерянно запрыгала короткими скачками из стороны в сторону.

Я поспешил к ней, спешился и поднял Ямайку. Она была бела, как мел, почти в беспамятстве.

— Прости, — сказал я; она ничего не ответила и не взглянула на меня. Она часто дышала и, совсем обессилев, чуть-чуть прислонилась ко мне.

— Прости, — сказал я ещё раз. Наконец я передал ей поводья моей лошади и пошёл ловить её кобылицу. Та без всякого сопротивления дала себя поймать; она была мокрая насквозь, и пар от неё валил, как из трубы. Я подвёл лошадь к Ямайке; та от слабости опустилась на песок и сидела там, сжавшись, прекрасная и бледная, как жемчужина; вид её был трогателен. Потом она поднялась; я понял, что она хочет снова сесть в седло.

— Помоги мне, — сказала она.

Я помог ей подняться в седло и потом сам вскочил на коня.

— Я поеду домой одна, — сказала она бесцветным голосом. Я не посмел возразить. Шагом, совсем сломленная, она поехала вдоль моря к дому — печальное зрелище.

Я пустил коня рысью в противоположную сторону.

Когда вечером я вернулся, Ямайки уже не было; она уехала, не оставив ни слова.

От хозяина я узнал, что и англичанин отбыл.

Прощай, Ямайка. Прощай.