Любовь: новелла — фрагмент

— Тише, тише, ты…

Его глаза накрыла белая ночь — её рука. Опускающиеся ресницы касаются её прохладной живой кожи.

— Четыре года назад, в свадебном путешествии, в Каире, я увидела прокажённого нищего: он сидел, скорчившись, во мраке под аркой ворот. Он уже не смел выйти на уличный свет: распад его был так страшен, что люди забили бы его камнями. Но из темноты его красный, собачий взгляд лизал мои башмаки. Так страшен был этот человек, что я должна была подойти к нему и погладить его — вот этой рукой. Тогда я забыла о тебе. Иначе разве могла бы я подвергнуть своё тело — _твоё_ тело, это моё, что с первого моего дыхания было твоим, — такой опасности? Хочешь ревновать меня к этому гноящемуся комку мяса? На него ты должен гневаться больше, чем на мужчину, который доныне владел тем во мне, что смертно. Тогда я нарушила тебе верность.

— Ты!.. — Словно вырывая молодой ствол со всеми корнями из влажной земли, он отрывает свои губы от её губ. Её поцелуй горек, как клейкая мякоть мартовской почки. Приподнявшись над ней, он бросает ей слова в лицо. Её веки бьются в его дыхании, как тяжёлые занавеси на окнах в бурю. — Часто, часто ты изменяла мне. Ты любила рядом со мною другие вещи, тысячи других вещей. Безделицы, тщеславие, всё, в чём нет Бога!

Её трепещущие веки тяжело опускаются. И вот в комнате, казавшейся светлой, такая ночь, что он всем телом в страхе бросается к ней.

Женщина — тихо, скованно:

— Прости. Я знаю. Слишком много внешнего было вокруг меня и на мне. И многое из этого мне нравилось. Я любила быть красиво одетой, изысканно причёсанной, и мне было радостно, когда люди находили меня красивой. Я любила охоту, зиму в Швейцарии, весну на море, концерты, мою собаку — ты её знаешь…

— А сегодня — сейчас?

Совсем нежно, с невесомой улыбкой, в которой теплится слабый свет, как утром на самом дальнем краю неба:

— Собаку, может быть, я ещё люблю.

— Мне придётся её убить!

— Дикий ты мой… — Под её детскими пальцами его волосы потрескивают, будто проскакивают искры.

Его тело в отчаянии рвётся к её телу.

— Любить только _меня_, ты, _только_ меня! Вокруг нас, вне нас — ничто, безвоздушный хаос. Воздух, жизнь — лишь в нашем дыхании, лишь из моего рта в твой и обратно. Отпустим друг друга — задохнёмся, сорвёмся вниз, в пылающее звёздное пространство…

— Да!.. Но и само падение — блаженство!

— Ещё не падать! Жить! Дышать!

Они — одно. Одно — и одни. Вокруг них стены, в них — тысяча запертых врат. Тысяча башен, суживаясь, стремглав взмывает в пространство, и вершины их, тончайшие каменные иглы, касаются зазвеневшего неба. А внизу о врата, в страстном ритме, с громом бьётся серое, вспененное море. Страшным кольцом отлит вокруг них гранит; только в самом верху взгляд свободен. Широко раскрытые глаза женщины вбирают неимоверно далёкое небо, ночное небо — тёмное, синее, звёздное, по которому простреливают судорожные дуги молний, и мужчина видит в её глазах отблеск умирающих звёзд и содрогается.

Тела их размыкаются. Женщина тихо плачет. Ей чудится, будто она зачала смерть в своём лоне и теперь должна родить её на свет. Таким ужасным было наслаждение. Красивой рукой мужчина ласково, по-братски проводит по её спутанным, сияющим волосам.

— Не умереть ли нам — теперь — сейчас же?

Она, смутно испуганная, привстаёт, положив одну руку странно целомудренным жестом на милую свою грудь.

— Сейчас? Нет. Разве это не было бы для нас мелко? Мы ведь ещё не страдали.

— А _ты_ — разве нет?

— Не так. Не так. Пойми. До нынешнего дня мы никогда не были счастливы, потому что не были счастливы _друг другом_. И потому мы ещё никогда не страдали: мы ведь не страдали друг от друга. Разве не мелко было бы лишить себя этого?

— Никогда, никогда — никогда мы не примем на себя это страдание! Откуда у тебя это? Почему ты веришь в него?

— Я не знаю. Но разве не должен был бы мир сорваться со своей орбиты, земной эллипс — разорваться, если бы для этого часа не нашлось равновесия? И могут ли для нас ещё быть боли, кроме тех, что _мы сами_ причиним друг другу?

Он со страхом всматривается в её лицо:

— Что ты хочешь сказать? Что ты предчувствуешь?

— Ничего, ничего, любимейший. Ты любишь меня!

Её улыбка — звёздный поток — низвергается на его лицо и выжигает с его висков страх и всё печальное.

— Я люблю тебя. Нет больше ничего, что нас разделяет, ни тени между нами. Над нашими главами воздух горит счастьем. Тяжесть нас больше не держит. Взлететь мне? Сейчас, с ложа, на три фута над полом?

— Ах ты! Неслыханный мой, любимейший! — Она смеётся, смеётся, как шальное дитя, и сто тысяч раз целует его волосы.

«Завтра возвращается он. Я пойду к нему — завтра… нет, это уже сегодня, — в полдень. Поговорю с ним. Ты не должна иметь к этому никакого, никакого касательства: он даст тебе свободу. Как же ему не дать? Ты приготовишь всё самое необходимое к уходу. Ты больше не увидишь его. После разговора я позвоню тебе, чем бы этот разговор ни кончился. Тогда ты уйдёшь — придёшь — ко мне!»

«Всё это — и это в самом деле?»

«Через два месяца ты будешь моей женой. А потом — прочь, далеко, совсем далеко; на годы мы бросимся в мир. Индия. Ява. Япония. Иокогама и Сингапур. Джунгли. Ориноко. Пустыня. Море. Вокруг нас — пантеры и змеи. Злые жёлтые и добрые, покорные чёрные люди-звери — наше общество. Мы захватим джонку и станем пиратствовать в Южных морях. Вообрази всё это!..»

Кружат часы, стареют миры. В ночи — рождение и смерть. Маленькие дети переживают перелом горячки, студенты, опустошённые и томимые жаждой, встают с постелей публичных женщин, суккубы с пышно-величавыми грудями являются отшельнику, в склепах стареют набело напудренные скелеты.

И снова вокруг них — комната. Тускло-белый утренний свет ощупью проникает в мёртвенно-тёмную комнату.

Прощание полно безымянной, одуряющей боли. Перед ними — двенадцать часов разлуки: масса времени, серая, студенистая масса, неоглядное море времени, сплошь заросшее водорослями, в которое им предстоит броситься. И эта тягучая масса гасит и порыв, и борьбу; они должны покориться и — ждать.

Он ушёл. Последнюю дверь он затворяет за собой; он стоит в саду. Все очертания жёстки, осенни. Тонкие белые нити тумана цепляются за его пальто. Большой чёрный пёс медленно и озябло идёт к нему через омертвевший сад, узнаёт его и молча трётся огромной головой о его колено. Только тут он просыпается совсем; просыпается страшно. Нагибается и с бессмысленной нежностью гладит чёрную косматую шерсть животного. Пёс слабо виляет хвостом — раз, другой, третий — и думает, что утро скверно, но Бог всё-таки добр.

Господин кивает и достаёт из кармана пузырёк, осторожно откупоривает его и выливает несколько капель на носовой платок. Едкий кислый запах заставляет животное задрожать. Одной рукой он крепко держит красивую, тяжёлую голову, другой прижимает платок к морде животного. Оно умирает совершенно спокойно и без боли.

Он опускает его на землю, прямо перед дверью, становится на колени и целует длинное, свесившееся, прохладное, шелковистое ухо. Потом уходит, подняв воротник. Утро очень холодно.

Это квартира на втором этаже старого дома в центре города. Старая квартира в старом доме на старой улице. Стены лестничной клетки свежо выбелены, но ступени высоки и стёрты. Угрюмый, морщинистый камень. Он нажимает кнопку электрического звонка; тот здесь режет слух и кажется чужим. Ещё чужероднее — общий телефон в тесной, скупо освещённой передней, где дверь отворяет древняя, отупевшая служанка.

— Их превосходительство? Милостивой госпожи превосходительства нет дома, но милостивая барышня-дочь, верно, принять изволят.

Он входит. Через узкую дверь в стене пугающей толщины. Воздух очень высокой комнаты горек и пылен. Из-под полуспущенных жалюзи, между наполовину отдёрнутыми тяжёлыми гардинами пробивается — взметая пляшущую пыль — серый, затхлый солнечный свет. Там, куда он падает, — бархат, ковры, выцветшие шёлковые подушки, плюшевая мебель кое-где в пятнах, чуть помутневшие зеркала, картины в стиле Макарта с поблёкшими красками, иссохшие букеты в поддельных вазах; ни пяди стены, ни пяди половиц, свободных от плюша, ковров и картин. И безделушки, безделушки в пугающем множестве. Над широким канапе — сильно потемневший портрет деда-фельдцейхмейстера. Тягостно вспоминаются пятьдесят девятый и шестьдесят шестой годы. Первообраз старого генерала — школы Радецкого, — способного провести десять кавалерийских атак и не выиграть ни одного сражения. Вокруг него живописно сгруппированы турецкие сабли и кавалерийские пистолеты с нарезными стволами. Комната в целом производит такое впечатление, будто одно уже её существование на этой тихой улице, в этом спокойном доме должно страшным излучением неподозреваемых сил парализовать всякое движение и всякое продвижение вперёд на сотню квадратных миль вокруг.

Секундус останавливается и слегка, рассеянно, по привычке выбивает пыль из спинки огромного, жутко глубокого кресла, в которое потом сядет.

Он не в силах ни о чём думать.

Оцепеняющий покой опускается на него.

— Я прошу вашей руки, Сабина.