«Королева Moi-Même» — фрагмент

Глава первая

С домом Акселя Оксеншерны она, однако, всегда была дружна; и теперь, когда фру Анна написала ей, прося стать для неё твёрдой опорой во время отсутствия её дорогого супруга, фру Эбба не могла отказать: она даже покинула свои имения и перебралась на зиму в Стокгольм, где у Стуре был дом на Кинстугатан.

Вдобавок наверху, во дворцовом «Четырёхугольнике», предстояло важное событие. Королеве предстояло родить наследника престола; на этот раз все признаки указывали на сына, а при таком знаменательном случае дамам высшей знати надлежало собраться возле королевы и молитвами отводить от неё всякое зло и беду.

И вот теперь — было, верно, часов шесть вечера — из дворца явился спешный гонец с повелением дамам явиться наверх: час её величества, несомненно, настал. Фру Эбба провела день у фру Анны, покуда служанки и слуги истапливали её собственные покои.

Пока карета тряслась по тёмным, ухабистым улицам, обе дамы разговаривали повышенными голосами: снег не спасал от грохота, тяжёлые колёса нещадно били по булыжной мостовой. К тому же пришлось сделать немалый и неприятный крюк: из-за постройки на спуске Святого Николая весь проезд был закрыт.

Шёл 1626 год; потому разговор, конечно, зашёл о завоевании Лифляндии, отдавшем в руки шведским господам столько имений, усадеб и дорогого добра.

Фру Эбба в тот самый день приехала из Тулльгарна и, по своему живому нраву, тотчас захотела узнать, как шли дела.

— Его величество король был весьма милостив к моему дорогому супругу, — скромно рассказывала фру Анна, словно боясь ненароком превознестись или впасть в чванную похвальбу. — Он пожаловал ему и вольмарские, и венденские поместья в Лифляндии.

— Да, право, господин Аксель заслужил такие знаки милости, — живо подхватила фру Эбба. — Он королевскому дому верен.

— Верен, это правда, — радостно согласилась фру Анна. — Только, — прибавила она со вздохом, — тяжело, что из-за стольких войн ему так часто приходится быть вне страны. Теперь он в Пруссии, и одному Всевышнему ведомо, когда я снова увижу его.

— К эдакому приходится привыкать, — отвечала фру Эбба. — У вас ведь есть дети — вам есть чему радоваться. Девица Кристина уже на выданье. Вот бы мне мою Аннику-малютку до таких лет довести! Но Господь ведает, увижу ли я когда-нибудь, как она станет взрослой девицей, а она у меня единственная.

— Она всё так же слаба здоровьем? — участливо спросила фру Анна.

— Да, ничто не помогает. Я велела поить её мёдом с сырым шафраном и деревянным маслом. Пробовала и пряное вино, и янтарное масло, а каждый день даю ей жевать корень калгана.

В материнской тревоге фру Эбба на минуту забыла обо всём прочем. Маленькая Анна была теплом её души, цветком из Эдема юных грёз.

— Да, куда ни повернись, всюду одна жалость да беда, — подхватила фру Анна, у которой слёзы всегда стояли близко. — Наш милостивый король ведь страдает трясучей немочью, а её величеству, говорят, так худо, что она только и делает, что плачет да причитает.

— Может, она заранее млеет от страха, что и это дитя умрёт; плод её чрева, видно, не унаследовал силы Вазы, — сказала фру Эбба и, в ту же минуту, когда карету качнуло и она ударилась головой о стенку, раздражённо прибавила: — Чёрт меня побери, у вас здесь дороги такие же проклято скверные, как и в глуши.

Девица Керстин тотчас поспешила подсунуть маленькую подушечку за голову властной графини. Та, смягчившись, кивнула и продолжала:

— Ну, и как же сходятся теперь огонь Вазы и бранденбургская слезливая слякоть? Его величеству, видно, приходится держать при своей супруге весь тот грешный балаган, который ей по вкусу: карликов да придворных шутов. Тьфу на такие ребячества! Но немецкому нраву всего милее пустяки да лепет.

Фру Анна подняла на неё глаза с таким ужасом, словно ждала, что от этих богопротивных слов карета сейчас расколется надвое; но, когда никакого колдовского знамения не последовало и гостья сидела перед ней всё такая же спокойная и бодрая, как прежде, она решилась внести свою лепту в придворную летопись и шёпотом призналась, что однажды слышала, как Густав Адольф сказал её милому супругу:

— Есть, правда, у меня свой домашний крест, и тяжёл он; зато он не даёт мне возгордиться.

Они уже достигли цели. Оставив карету среди прочих дворянских экипажей на внешнем дворе дворца, где кишели конюшие и солдаты, они поднялись по наружной лестнице и прошли через галерею трубачей, где стояла на параде лейб-гвардия; там они на минуту остановились, встряхнули платья и пошли дальше, вверх по новым лестницам. В каждом углу там, рослые и неподвижные, стояли телохранители, а пажи, служанки и слуги сновали взад и вперёд так быстро, что огни в жестяных подсвечниках колебались от сквозняка.

В покое с планетами, перед комнатами королевы, собрались придворные дамы. Пфальцграфиня и фру Элисабет Риббинг находились у королевы, но и здесь было довольно знатных госпож и цветущих юных девиц из благороднейших родов страны.

Девица Карин Стенбок, Кайса-малютка, как её называли, после того как её тётка по отцу, старая королева Карин, скончалась, явилась ко двору молодых государей и пришлась там вполне к месту, хотя, по своей скромности, держалась на почтительном расстоянии от королевиной немецкой свиты искусников. Теперь она изо всех сил старалась помешать карлику, наряженному в зелёную тафту и кармазинный бархат, с золотыми кольцами бубенцов на поясе и на ногах, дразнить маленького Мурре пфальцграфини, чтобы тот лаял и хватал зубами.

Девица Абрахамсдоттер Браге, стоявшая в серьёзной беседе с Маргаретой Клингспор о том, полезно ли мазать лицо молоком, взятым у женщины, родившей мальчика, обернулась, однако, к Кайсе-малютке и помогла ей отделаться от карлика властным:

— Ступайте прочь, кукла дёрганая!

Но едва карлик юркнул в сторону, как вошла пара шутов в страшных личинах и перепугала придворных дам. Фру Анна Боот громко вскрикнула и спрятала свою маленькую особу в оконной нише за занавесями с золотой бахромой; но фру Эбба нашла средство получше. Большой, крепкой рукой она оттеснила к двери сперва одного, потом другого и сурово сказала:

— Ныне не время для потех, и ваша немецкая тарабарщина нас нисколько не тешит. Мы ждём сына для дома Ваза, будущего короля Швеции.

В углу покоя, за столом, на котором была разостлана звёздная карта, сидели учёный магистр Форсиус, ученик Тихо Браге Шомерус и знаменитый молодой лейб-медик, упсальский профессор Юхан Франк.

Все трое пристально смотрели на большие часы с маятником и вполголоса бормотали свои наблюдения. По всему, что они усмотрели в звёздах, выходило, что король, королева или ребёнок — кто-нибудь из них — должен вскоре умереть.

Форсиус провёл рукой по гладким редким волосам и поправил некрахмаленый воротник, прежде чем вещим тоном произнёс:

— Но если дано будет этому дитяти прожить двадцать четыре часа, выйдет из него нечто великое.

Франк опустил глаза на лист, где для памяти записал положение светил. Так и есть: планеты Венера, Меркурий и Марс сошлись близ Регула, в Сердце Льва. Это предвещало великие деяния, славу и возвышение.

В ту же минуту из-за затворённой двери королевской опочивальни донёсся громкий крик. В зале стало тихо, будто все перестали дышать. С величайшим напряжением ждали, не прозвучит ли ещё раз этот грубоватый младенческий голос; один только Мурре нарушил подданническое благоговение: завидев своего вечного супротивника, карлика, он тявкнул, и ему захотелось испытать на нём свои острые зубы.

Дитя — королевское дитя — закричало снова, и тут ликование вырвалось наружу. Все громко кричали, перебивая друг друга:

— Да здравствует сын Густава Адольфа и Марии Элеоноры!

Девица Маргарета Бьельке зарделась от радости и смущения, когда порывистый граф Нильс бросился к ней и обнял её у всех на глазах, прежде чем поспешить дальше с радостной вестью о маленьком принце из рода Ваза. Но девице Маргарете не стоило тревожиться, что двор в эту минуту заметит её. Из покоя королевы шли всё новые вести, и только к ним все прислушивались; глаза видели одних лишь вестников, отворявших резную дубовую дверь, за которой находился новорождённый принц.

— Он волосатый и чёрный, словно скатился по печной трубе! — закричал придворный шут, который, несмотря на приглушённые угрозы повивальных бабок отстегать его по пёстрому седалищу, протиснулся к своей любимой государыне.

Но ему никто не хотел верить. Малютка непременно должен был быть прекрасен и нежен, с золотыми волосами и голубыми глазами. Иным не хотелось представлять его — сына Густава Адольфа, правнука великого короля Гёсты.

Тут вышла фру Элисабет Риббинг, вдова Карла Филиппа; по мужу, умершему четыре года назад, зимою, в Риге, она всё ещё носила чёрное покрывало и белый воротник с острыми мысами.

— Дитя родилось в победной сорочке — от самой шеи до колен, — взволнованно сказала она. — Есть в нём что-то дивное. Никогда ещё не видела я такой малой персоны. Ещё вопрос, вместит ли колыбель его милость.

Ликование всё росло, словно пена на хмельном мёде. Плакали и смеялись, а посреди зала стоял король, только что вошедший со своими вельможами; среди них был граф Пер Висингсборгский, с которым он вот уже три дня фехтовал, стараясь избавиться от дрожи.

Каиса-лилль на миг забыла всё великое событие и украдкой стала разглядывать своего троюродного брата Пера Браге. Вот благородный кавалер ей по сердцу, подумала она, и её маленькой белой ручке нестерпимо захотелось провести по светлым кудрям, падавшим на его широкий, честный лоб. Но она хорошо знала: это было бы легкомыслие. Если Господь по милости своей предназначит ей его в супруги — тогда другое дело. Тогда она сможет и броситься ему на шею, и сказать все нежные слова, которые теперь прятала в горячем сердце. Там они хранились, как жемчужины в сомкнутой раковине.

Вдруг ликование смолкло; оно, испуганно шурша, отползло робкими шёпотами в самые тёмные углы покоя: из комнаты пришла новая весть. Даже на лице гордой фру Эббы можно было прочесть смятение и изумление, и она, по своему крепкому обыкновению, вполголоса сказала Анне Боот:

— Чёртовы бабы, эти повитухи, что бегут через весь город с пустым ветром да ложной болтовнёй. Выдают себя за великих искусниц, а как до дела дойдёт, принимают девку за мальчишку.

Фру Анна не вполне уразумела всю возню и перешёптывание, последовавшие за радостным криком. Теперь она осела на стул, сцепив руки меж жёсткими складками парчовой юбки.

— О, милостивое дитя — это… это девочка? — выдохнула она.

— Да, похоже, иначе не скажешь. Хотела бы я знать, кто доложит об этом королю. Уж не одна ли из немецких пискуний её величества возьмётся? Нет, однако… глянь-ка! Идёт пфальцграфиня с ребёнком.

Принцесса Катарина спокойно и кротко взяла новорождённую на руки и вышла из наружной комнаты королевы, где все только охали да воздевали руки, — к самой королеве она войти не осмелилась: Мария Элеонора была очень слаба и пока не должна была знать ничего, кроме того, что дала жизнь сыну, — и направилась прямо к своему горячо любимому брату, который тотчас поднял глаза на свою милую Кетхен.

Она не сказала ни слова, только показала ребёнка, и её мягкие голубые глаза вдруг наполнились слезами: она подумала, что малютка, быть может, не будет любима своим высоким отцом; а всё, что отталкивали без любви, отзывалось болью в сердце Катарины.

Густав Адольф склонился над маленьким косматым смуглым созданием; в его живых глазах сверкнул огонёк, и, может быть, он на одно мгновение помедлил, прежде чем взять дочь на руки, но более в нём не было заметно ни удивления, ни обманутой надежды. Он сразу сказал, и голос его прозвучал по всему залу:

— Возблагодарим Господа, сестра моя. Я надеюсь, эта дочь будет мне не хуже сына, и молю Бога сохранить её, ибо Он даровал мне её. — Улыбаясь, он прибавил: — Со временем она станет хитрой: ведь она провела нас всех.

Катарина завернула маленькую племянницу в нежное шёлковое одеяльце и снова прижала к себе со всем тем материнским теплом, какое было в самой её природе. Кроме того, у неё самой там, дома, в Стегеборге, оставалось пятеро малых детей под присмотром доброй фру Хельдин, и ради них все чужие дети тоже казались ей дорогими сокровищами. Она подумала о своём маленьком бойком юнкере Карле и, внезапно вспомнив счастье, испытанное ею при рождении сына, воскликнула:

— Мой милостивый государь брат ещё молод, как молода и его любезная супруга. Вам, несомненно, будет дана радость держать на руках и сына.

По лицу короля скользнула тень усталости и нетерпения. Годы брака с Марией Элеонорой научили его, что труднее всего добиться мира со своенравной женщиной. И он полагал, что ни один ручей не бежит стремительнее женских слёз. Он быстро ответил:

— Сестра моя, я доволен. Господь да сохранит дитя.

Катарине нечего было прибавить. С тех пор, как она себя помнила, брат, младший её на десять лет, доверял ей, и она ясно видела сердце, способное так страстно биться под военным мундиром. Она понимала: пусть он завоюет сколько угодно земель и царств, собственного счастья ему не достигнуть. С ранних детских лет оно мерцало перед ним, как блуждающий огонь, — светило и обманывало.

Она вернулась в покой со своей ношей, но сквозь закрытую дверь слышала, как там, в зале, запели: «Тебя, Бога, хвалим». Тогда она опустилась на колени возле позолоченной колыбели и присоединилась к молитве, твёрдо веря, что всё устроено к лучшему.

Королева, однако, не так легко, как король, смирилась с тяжёлым разочарованием. Ей казалось, что нет на свете матери несчастнее её, и даже рассудительная, спокойная сестра мужа на этот раз не могла её утешить.

Когда Катарина положила рядом с нею маленькую дочь и убеждённо сказала: «Посмотри, какое славное дитя!» — Мария Элеонора отвернулась и закрылась шёлковыми простынями, чтобы не видеть этого чересчур странного существа, которое она произвела на свет. Украдкой она провела рукой по своим гладким щекам и блестящим тёмным волосам. Красавицей она была, красавицей оставалась и теперь. Ни одна из дам, близких ко двору, не могла с ней сравниться. Почему же именно ей достался такой безобразный плод чрева?

Но тётушка Кетхен уступать не спешила.

— У неё отцовские глаза: в них уже светятся и весёлая искра, и серьёзность, — сказала она и поцеловала племянницу в щёку.

— А кожа у неё в кого? А нос? Да это не нос, а пороховой рог! — с ожесточением донеслось из постели под балдахином. — Лучше бы она вовсе не осталась жива.

— Тьфу на такие богопротивные слова, — строго сказала Катарина и тревожно взглянула на затворённую дверь, за которой, как ей чудилось, кто-то прислушивался. — Красота — дар Господень, и Господь, верно, не обделит ею наследницу династии Ваза; но ценнее красоты — благородная, великая душа, а без любви она погибнет ещё в пелёнках. Не забывайте, ваша милость, что вы — мать. Такое забвение может обернуться для вас горем: настанет день, когда ваше дитя уже не пожелает помнить, что оно — ваша дочь.

Тут между пуховыми подушками и шитыми золотом покрывалами так яростно зашуршало, что Катарина сочла за благо умолкнуть.

Она вышла из покоя с маленькой принцессой, не обращая внимания на вспышку гнева своей невестки.

В эту минуту в дверь тихо постучали.