Волшебные грёзы — фрагмент

— Ступай сперва, сын мой, к Альтозо, — сказал король после долгого молчания, — и спроси его совета. Если он велит тебе идти, я не откажу в согласии.

Принц Рудольф поднялся, низко поклонился и вышел из приёмной залы. Минув несколько длинных коридоров и галерей, он подошёл к низкой сводчатой двери и громко постучал.

Дверь тотчас отворил маленький кривой человечек с огромным горбом за плечами; он вывернул шею, чтобы заглянуть принцу в лицо, и прохрипел:

— А, это нынче красавец-принц пожаловал? Ну-ну, всем им приходится к нам приходить.

Принц Рудольф не обратил на безобразного карлика никакого внимания и быстро поднялся по крутой винтовой лестнице, что открывалась перед ним, пока не дошёл до другой двери, такой же, как та, что осталась внизу. Здесь он снова постучал, но уже тихо, почти робко.

— Кто там? — спросил глубокий голос.

— Принц Рудольф, — отвечал юноша.

Тяжёлая дверь медленно распахнулась.

— Войди, принц, — произнёс тот же голос.

Рудольф послушался и очутился в маленькой комнате, тесно заставленной книгами, рисунками и бумагами.

У одной стены тлела жаровня с углями; над нею, в железной сковороде, булькало какое-то странное варево. Вокруг были разбросаны разные сосуды и снадобья, словно приход принца прервал важное дело старца, стоявшего посреди комнатки. Длинная пурпурная одежда была запахнута на нём, а тёмные глаза неотрывно смотрели в лицо гостя.

— И чего же ищет у меня принц Рудольф? — спросил он наконец.

— Отец послал меня спросить твоего совета, мудрый Альтозо, — отвечал принц. — Семь ночей подряд снится мне прекрасный цветок; пока я держу его, вся душа моя полнится радостью. Но лишь проснусь — не могу припомнить ни имени того цветка, ни облика его, ни цвета, ни аромата. И всё же, если бы я увидел его, я тотчас узнал бы. Скажи мне, о мудрый Альтозо: знаешь ли ты имя этого цветка или край, где он растёт? Без него мне верная смерть.

Старик печально улыбнулся и покачал головой.

— Королевич, — молвил он, — если хочешь дорожить этим цветком, ищи его сам. Дай я тебе его или только скажи, где найти, — не прошло бы и часа, как ты перестал бы им дорожить. Ступай в белый свет и ищи. Но постой: может статься, не узнаешь ты своего цветка среди всех, какие встретишь на земле, хоть теперь и думаешь иначе. Вот тебе белое покрывало: я приготовил его для тебя, зная, что ты придёшь ко мне. А вот копьё с алмазным остриём. Найдёшь цветок, который покажется тебе твоим, — накинь на него покрывало. Если оно останется белым и целым, оставь его там, пока не поспишь; а проснёшься — сорви цветок и привези домой. Если же увидишь, что покрывало запятнано или надорвано, знай: не твой это цветок; хватай покрывало — и прочь. А если удержат тебя чары, которых не одолеешь, возьми копьё с алмазным остриём: перед ним всякое колдовство развеется. Теперь ступай, сын мой, и дай мне вернуться к трудам.

С этими словами старик повернулся к своему горну и принялся мешать варево в железной чаше; вскоре от него поднялся горячий едкий пар и наполнил всю комнату.

Схватив сияющее белое покрывало и острое крепкое копьё, лежавшие на столе, Рудольф сбежал по лестнице, миновал карлика — тот отворил ему дверь, — поспешил в свои покои и уложил в заплечную сумку немного одежды да портрет матери, умершей, когда он был ещё младенцем. Затем, когда дворцовые часы пробили час, королевич вошёл в покои отца, уже вернувшегося из приёмной палаты.

Рудольф снова стал перед ним на колени, пересказал слова Альтозо, показал покрывало и копьё и стал просить у отца благословения и дозволения пуститься в путь.

Старый король, не удержав слёз, дал ему и благословение, и дозволение; Рудольф, сам утирая глаза, поцеловал руку отца и спустился в конюшню. Там велел он подать своего коня Лучика, вскочил ему на спину и смело выехал в белый свет.

Много дней странствовал королевич Рудольф, много дивных цветов видел он: и диких, что росли у дороги, и садовых, бережно укрытых за оградами; но ни один хоть на миг не напомнил ему цветка из сна. И день ото дня Рудольф печалился всё сильнее, надежда в нём слабела, как вдруг в один душный летний полдень очутился он в большом лесу. По лесу вилась ровная, славная дорога; по ней Лучик весело бежал лёгкой рысью, и копытца его не стучали по густому мягкому дёрну.

Вдруг сквозь сумрачные тени, что даже в самый ясный день дремали меж деревьев-великанов, принц завидел впереди неясный блеск. Он напомнил Рудольфу светлые сады, через которые доводилось ему проходить в прежние дни.

Сошёл принц с коня, привязал Лучика к дереву, чтобы тот мог щипать сладкую траву, которой кругом было вдоволь, взял в руку копьё и, раздвигая подлесок, загородивший ему путь, стал пробираться к тому смутному сиянию, что его приманило.

Сначала лес был почти непроходим. Высокие, жёсткие кусты стояли тесной стеной и со всех сторон задерживали его. Минуло с полчаса; принц Рудольф остановился, разгорячённый и утомлённый, и уже почти решил бросить затею. Но тут у самых его ног открылась узенькая, ясно заметная тропинка и повела как раз туда, где мерцали цветы. Принц с радостью пошёл по ней и через несколько минут очутился перед арочными воротами; над аркой красовался пышный венок из тюльпанов всех цветов, какие только бывают на свете, и был он свеж, словно его только что укрепили над воротами. Вход загораживали широкие жёсткие листья, похожие на мечи: они густо переплелись поперёк проёма, а деревянистые стебли, разросшиеся до необычайной толщины и вышины, образовывали остов ворот.

Принц постоял, глядя на эти диковинные прекрасные ворота, и очень ему захотелось войти. И тут, на его великое диво, мечевидные листья плавно склонились к самой земле и словно пригласили его войти.

Весёлый юный принц вошёл, и сердце у него забилось чаще; листья тотчас сомкнулись за его спиной.

Перед ним тянулась дорожка, густо усыпанная золотом; на солнце оно искрилось и вспыхивало. По обе стороны раскинулся большой прекрасный сад, разделённый такими же золотыми дорожками. Каждая клумба была густо засажена пышными цветами, но принц с изумлением заметил: ни одного другого цветка тут не было — одни тюльпаны; махровые и простые, малые и большие, всех оттенков и всякой породы, однако всё тюльпаны. Став посреди этого цветочного множества, принц Рудольф огляделся: не попадётся ли садовник, которого можно было бы кое о чём расспросить. Но никого не было видно. По краям обширного сада стеной поднимался хмурый, непроходимый лес; рядом с ярким пыланием цветов и золотым блеском дорожек он казался ещё угрюмее и неприветливее.

В самом дальнем конце сада стояла рощица каких-то тюльпанов, выросших до невиданной величины; они обступали и осеняли собою то, что издали казалось летней беседкой или сенью. Туда-то и поспешил принц, надеясь наконец сыскать хозяина этого пылающего сада; но, пробравшись сквозь круг стеблей, похожих на деревья, он остановился в полном изумлении: то, что он принял за строение, было на самом деле огромным тюльпаном, величиной с небольшую комнату, сорванным со стебля и поставленным вверх дном. Так вышел из него будто шатёр, а пологами служили бархатистые лепестки, весело исчерченные алыми и золотыми полосами.

Принц Рудольф, как я уже сказал, с минуту стоял, не в силах опомниться от удивления; потом приподнял край одного полога, мягкого и плотного, точно бархат, и не без робости вошёл в этот странный павильон. Сперва в сумрачном свете, пробивавшемся сквозь толстые завесы, он ничего ясно не различал; но вскоре увидел, что стоит возле прямой, гладко отполированной золотой колонны, которая вместе с пятью другими подпирала шатёр и была тем же, чем у простого тюльпана бывает тычинка. К пестику цветка был прикреплён лепесток совсем маленького тюльпана; он всё время качался взад и вперёд, и от него веяло лёгим ветерком, мягко разгонявшим духоту нагретого воздуха.

Прямо под этим веером был сложен целый ворох тюльпановых лепестков; из них вышло дивно мягкое и упругое ложе. На нём изящно покоилась прекрасная девица — краше её Рудольфу ещё видеть не доводилось. Её густые тёмные волосы, гладко зачёсанные назад от белого лба, были щедро осыпаны золотой пылью и на макушке уложены венцом; вокруг венца лежал венок из маленьких ярко-багряных тюльпанов, прочерченных и забрызганных золотом. Большие сонные карие глаза её не отрывались от лица молодого принца, а полные алые губы приветно улыбались юноше-красавцу. Платье её оставляло открытыми прелестные плечи и круглые руки с ямочками; оно было тех же жарких, богатых красок, что и пологи её шатра, и повсюду на нём поблёскивала золотая пыль, которою были осыпаны её волосы.

[Иллюстрация]

— О, прелестный цветок! О, моя царица тюльпанов! — прошептал Рудольф, опускаясь перед нею на одно колено. Тюльпанная девица не сказала ни слова; только улыбнулась ласковее и ещё пристальнее устремила свои большие глаза в глаза принца, выпрямляясь на ложе; и от её движения пышный, золотом припорошенный наряд вспыхнул и заискрился.

— О, тюльпанная царица! Пойдёшь ли ты со мной, станешь ли цветком моей жизни? — прошептал принц, поднимаясь и робко подступая к ней.

Но девица всё по-прежнему не молвила ни слова; только плавно качнулась вперёд, как цветок на стебле.

— Так будь же моей! — воскликнул Рудольф, вынул из-за пазухи волшебное покрывало и набросил девице на голову.

Едва только чисто-белая ткань коснулась тёмных, блестящих волос, как она враз запятналась и замаралась; а девица откинулась назад на своё ложе из лепестков, и лепестки те теперь казались увядшими, изломанными, подгнившими. Богатый её наряд оказался измаран и во многих местах разодран; белая-пребелая кожа покрылась пятнами и прыщами; нежный румянец щёк сгустился в тёмный, воспалённый багрянец; томные глаза утратили всю прелесть и загорелись угрюмым огнём; изящный её стан потерял гибкую живость, и вместо тихой неги в нём проступали теперь лишь беспечная праздность да ленивая распущенность. Воздух стал удушливым от тяжёлого аромата, такого крепкого, что подступала дурнота.

Принц Рудольф миг-другой смотрел на неё в ужасе; потом сорвал покрывало — теперь обмякшее и грязное — и кинулся прочь из шатра. А снаружи всё словно переменилось. Золотые дорожки извивались, словно огромные змеи, сплетались между собой и вовсе сбивали с пути того, кто пытался по ним идти; все миллионы тюльпанов в цветниках, будто обезумев, кивали и раскачивались на стеблях, стуча жёстким листом о лист, так что весь воздух, казалось, наполнился грозным звоном подступающего войска.

Некоторое время принц Рудольф метался наугад туда и сюда, взад и вперёд, кругами да кругами, но ни на шаг не приближался к воротам. Тут вдруг вспомнил он о копье, что дал ему мудрец Альтосо: копьё всё это время было прилажено к его поясу, а принц о нём и не помышлял. Рудольф выхватил его и яростно стал бить вокруг себя — по дорожкам, по цветникам и по воинственным тюльпанам.

Тотчас всё приняло прежний вид и стало прекрасным и тихим, как тогда, когда принц впервые вошёл в сад. Поспешив по теперь уже неподвижной дорожке, Рудольф скоро очутился у входных ворот. Но жёсткие листья на этот раз не расступились перед ним; напротив, они повернули к нему острые края, сомкнулись плотно, один над другим, и встали непроходимой преградой. Рудольф засмеялся, коснулся их остриём копья — и они тотчас поникли на стеблях, вялые и надломленные.

Принц прыгнул вперёд и снова очутился в диком лесу; только от дорожки не осталось и следа. Сбился бы с толку юноша, долго бы плутал меж деревьев и выбился из сил, да тут громкое ржанье Солнечного Луча, уже совсем потерявшего терпение, указало Рудольфу то место, где он оставил коня.

Снова сел принц в седло и поехал шагом, глубоко задумавшись о том, что довелось ему увидеть. Он вынул из-за пазухи покрывало и с печалью поглядел на него, думая, что оно, верно, безнадёжно испорчено; но, к великому его диву, покрывало было так же свежо и чисто, как в тот час, когда Альтозо впервые вручила его принцу.

— Спасибо тебе, милое покрывало, — тихо молвил Рудольф и снова спрятал его за пазуху.

Потом он невидящим взглядом уставился на голову Солнечного Луча и ехал так много долгих миль, покуда конь вдруг не остановился и не заставил его оглядеться.

И немало удивился принц: вокруг стояли густые джунгли. Даже деревья здесь были не такие, каких он прежде видывал. Дубы, орехи и берёзы исчезли; вместо них со всех сторон поднимались величавые пальмы, стройные бананы и исполинские папоротники жарких стран. По стволам и между ветвями вились пышные лианы, отягощённые алыми цветами, а вокруг порхали бесчисленные птицы в роскошном оперении, но с резкими, пугающими голосами; казалось, это сами цветы сорвались со свисающих лиан и полетели по воздуху.

Солнечный Луч остановился посреди небольшой прогалины, затенённой склонёнными вершинами пальм и лианами, что перебежали с края на край и сомкнулись над нею живым шатром. Со всех сторон путь дальше преграждала густая листва; только одна узенькая тропинка оставалась свободной — как раз чтобы прошёл принц, но не его конь. Оставив Солнечного Луча, который тревожно заржал, увидев, что хозяин скрывается из глаз, Рудольф вступил на тесную дорожку. По обеим её сторонам тянулись огромные плети кактуса; наверху они переплетались между собой и были так облиты цветами, что не видать было ни стебля, ни колючки. Тропинку озаряли мириады светляков, летавших взад и вперёд: они то ныряли в царственно-пурпурное сердце специоциссимуса, то замирали на розовом венчике трункатуса, то легко склоняли серебристые тычинки глориозуса, а то садились в спутанные кудри принца.

Держась одной рукой за лиану, смеющаяся, задорная девушка смахнула с ближних цветов серебристую пыльцу и бросила её прямо в запрокинутое лицо принца.