По поводу иска де Уиллоуби — фрагмент

Глава первая

Внутри лавки почтмейстер, он же её хозяин, сидел, привалив спинку стула к прилавку, и тоже дремал — правда, прерывисто: время от времени он беспокойно ёрзал, устраиваясь иначе, и сквозь зубы проклинал жару. Едва ли человек его сложения мог удобно спать в самый полдень, в разгар лета. Его огромное, грузное тело во всякую пору было для него непомерной ношей, а в жаркую погоду он и вовсе сдавался под тяжестью собственной плоти. В округе Хэмлин его знали как «Большого Тома Д’Уиллерби» и даже, по правде сказать, гордились им как почётным своим достоянием. Здесь отмечали всякую прибавку в его весе, пересказывали его шутки и терпеливо выслушивали его колкости. К его праздности относились снисходительно, не без примеси потаённого торжества.

— Ну и ленивое же созданье, будь оно неладно, — говаривали друг другу его знакомцы. — Самое, я полагаю, ленивое из всех, какие Господь сотворил. Весу в нём почитай под триста фунтов, а за всю жизнь к работе рук не приложил. Ни разу! Господи, да где там! Том Д’Уиллерби — работать? Нет уж. Он и без работы славно живёт. Работа — не по его части. Любо глянуть, как он прохлаждается там, на почте, а ребята вокруг него хлопочут: торговлю за него ведут да почту разбирают, когда она придёт. Они на всё готовы, лишь бы послушать, как он балагурит.

Так оно и было. Лет за восемь до начала этой истории он появился в здешних местах, казалось, с единственным намерением — устроиться как можно удобнее. Он поселился в доме одной из ферм среди гор, исправно платил хозяйке за нехитрый кров и стол, какие та могла ему предложить, и ещё не минуло трёх месяцев, как репутация его уже вполне сложилась, а вокруг него — без малейшего, казалось, усилия с его стороны — собралось множество друзей и почитателей.

— Звать его Д’Уиллерби, — протяжно говорила миссис Пайк, когда её расспрашивали о постояльце, — и он родня тем Д’Уиллерби, что у них там, в Д’Лайлвилле, за больших господ считаются. Только, сдаётся мне, дружбы между ними немного. Он, кажись, не больно охоч про них разговоры заводить. Денег у него, видать, довольно, на житьё хватает, да он всё поговаривает, не завести ли где-нибудь лавку.

Месяца за полтора он привёл свой замысел в исполнение: местом для лавки избрал Перекрёсток Талбота. Он нанял людей поставить каркасную деревянную постройку, какими-то таинственными путями собрал разнородный товар — ситцы, жестяную посуду, кофе, сахар, табак и всякую случайную всячину, бог весть откуда прибившуюся, — а затем однажды утром уселся на крыльце и объявил заведение открытым.

В общем, дело пошло. До Барнсвилла было пятнадцать миль, и фермеры, их жёны и дочери охотно заезжали на Перекрёсток за ситцем на платья и за лавочным кофе. Тем самым они избавлялись от долгой дороги и получали несомненные выгоды по части разговоров. «С Д’Уиллерби торг вести уж больно легко», — поговаривали в округе.

У угловых столбов изгороди всегда стояло на привязи немало всякой «живности», а потому к торговле прибавлялась приятность общения и обмена пересудами. Лавка Д’Уиллерби сделалась местом, куда всех тянуло и о котором все толковали, а сам Д’Уиллерби — неотъемлемой принадлежностью округа.

Большой Том, однако, с особенным усердием уклонялся от чересчур деятельного участия в лавочных трудах. С редкой предусмотрительностью обзаведясь прочным стулом, который, смотря по погоде, можно было переносить из-за прилавка к дверям и от дверей обратно в лавку, он почти всецело посвятил себя тому, что сидел на этом стуле и поддерживал в своих посетителях и почитателях дух дружелюбия и готовности услужить. Более юные из этих почитателей, как он обнаружил, были в высшей степени полезны.

— Парни, — говаривал он, — человек не может делать больше тысячи дел сразу. Нельзя ему говорить без умолку, да ещё как следует, разбирать самые тяжёлые вопросы, говорить этим дамам то, что им надлежит слышать, а потом ещё отмерять патоку, взвешивать кофе, резать ситцы на платья и принимать яйца в обмен. Кому-нибудь из вас надо встряхнуться да побыть приказчиком, не то мне придётся бросить лавку. Не того я сложения, чтобы такое выдержать. Джим, ты займись миссис Пайк, а ты, Билл, отпусти товар миссис Джонс. Господи, господи! Полдюжины вас тут, и ни один ничего не делает — ни чёрта! Вы что же, хотите, чтобы я встал, оставил мисс Миранди и сам за всё принялся? Нам ведь надо решить насчёт цвета этого платья. Каково бы вам было, если бы оно оказалось ей не к лицу? Возьми-ка сам вон тот брусок табаку, Хэнс, положи свои десять центов в денежный ящик, а потом взвесь масло миссис Симпсон.

Когда зашла речь о том, что на Перекрёстках, пожалуй, откроют почтовое отделение, все сошлись на одном: должность почтмейстера лучше всего украсит именно Том.

— Лавка-то вот она, Том, — говорили его завсегдатаи, — да и ты вот он. Ты и писать умеешь, и всякое слово по буквам разложишь без труда; небось не станешь противиться, если каждый месяц лишние два доллара будут приходить.

— Господи! Господи! — простонал Том, растянувшийся во весь рост на досках крыльца, когда об этом впервые заговорили. — Да вы что, ребята, хотите, чтобы человек себя совсем доконал? Чтобы он работой себя прямиком в Царствие Небесное загнал? Кто, хотел бы я знать, станет делать лишнюю работу — вытряхивать почтовую сумку, раздавать почту да ещё и лишнюю ругань на себя брать? Это и десяти долларов в месяц стоит. Да деньги, чего доброго, станут выдавать чеками, а кто их подписывать будет? Господи! Вы, видно, полагаете, что бессмертную душу человека можно купить за полдоллара в день. Вы, ребята, не берёте в расчёт, как у человека здоровье изнашивается.

Однако он не воспрепятствовал тому, чтобы его сделали получателем означенного казённого жалованья, а вопрос о добавочном труде решился сам собой. Два раза в неделю мальчишка верхом привозил из Барнсвилла почтовую сумку, и, когда этот юный гонец осаживал коня перед крыльцом, Большой Том из лавки приветствовал его с обычной своей сердечностью.

— Слезай, сынок, слезай! — выкликал он ленивым, гулким голосом. — Заходи, пусть эти молодцы послушают новости. Только брось почтовую сумку на прилавок, а там рассказывай, что слыхать. Внизу, у родника, воды сколько угодно, вода славная. Хочешь пить — можешь заодно взять это ведро да наполнить. Я как раз такого человека, как ты, и дожидался. Эти молодцы целый день просидят тут и дадут человеку умереть. Ничего из них не выжмешь. Иной раз так и подмывает бросить всё и предоставить им самим вести это дело. Ну-ка, послушайте, займётся кто-нибудь этой почтой или она будет лежать, покуда мне самому не придётся подняться и взяться за неё? Я так и думаю, вам того и надо. Вот это вам как раз по душе пришлось бы. Иосафат! Вы, пожалуй, не прочь были бы взвалить на меня и всю вечную вселенную.

Именно почты он и дожидался в тот послеобеденный час, о котором шла речь в начале этой главы, окружённый обычным своим составом приятелей и помощников. Мальчишка запаздывал; жара сперва приглушила разговор, а затем и вовсе свела его на нет. Большой Том сам положил начало общей дремоте, и товарищи один за другим последовали его примеру или, по крайней мере, попытались последовать. Из всей компании несомненно бодрствовал один только маленький человечек, сидевший на полу в самом конце веранды; его короткие ноги, утонувшие в просторных синих панталонах из грубой саржи, свисали наружу. Этот человечек тихо и непрерывно пережёвывал табак, прерываясь лишь на короткие плевки, и не спускал настороженных глаз с Барнсвиллской дороги; он-то наконец и поднял дремавших.

— Вон кто-то едет, — объявил он кротким голосом. — Не он.

Большой Том открыл глаза, потянулся и мало-помалу поднялся во всём своём могуществе, причём стало ясно, что заведению, а особенно дверному проёму, он приходится весьма в обтяжку. К этому проёму он и двинулся, лениво прислонившись к косяку.

— Кто это, Эзра? — спросил он, едва не заглушив последнее слово зевком.

— Да тот самый малый!

Все прочие очнулись разом. Кем бы ни был этот человек, он обладал силой пробудить в них живейшее любопытство. Все как один подтянулись, чтобы поглядеть на всадника, приближавшегося по Барнсвиллской дороге.

— С виду будто чудной малый, — заметил один философ.

— Ну, с расстояния в полмили, пожалуй, и чудной, — сказал Том. — В облаке пыли, да когда солнце палит на него как окаянное, может, ты и прав, Нэт.

— Да брось ты, — мирно возразил Нэт. — По повадке он всё равно чудной. Никуда не ходит, ни с кем слова не скажет. Сидит себе в той лощине с женой, будто человеку ничего больше и не надо, кроме медведей да пантер вокруг.

— А она хороша, чертовка, — невозмутимо сказал человечек в просторных панталонах. До сих пор он будто бы и не слушал разговора, но это меткое замечание доказало, что ни одно слово не пропало мимо него.

Его слова встретили общим смехом; смех словно говорил, что за говорящим водилась известная репутация, и сказанное её вполне подтверждало.

— Где ж ты её видел, Стэмпс? — спросили его.

Человечек остался невозмутим; всё так же болтал ногами за краем веранды, всё так же пережёвывал табак и смотрел вверх по дороге бледными мигающими глазками.

— Через гору ездил, в Бейкерсвилл, к суду; вот и вздумалось мне по дороге мимо них завернуть. Она сидела в дверях, и я увидал её прежде, чем она меня. Как услыхала топот моего мула, встала да в дом ушла. Утро было жаркое донельзя, пить мне страх как хотелось, ну я и остановился — холодной водицы попросить. Сперва, как я окликнул, она не вышла; а когда вышла, глядит — будто испуганная и слова сказать не хочет. Капор от солнца всё на лицо надвигала, будто не желала, чтоб её толком разглядели.

— Какая она с виду, Эзри? — спросил один из молодых.

Мистер Стэмпс несколько секунд размышлял.

— Не похожа она ни на кого из здешнего женского люда, — наконец ответил он. — Не их она породы.

— Это как же понимать?

— Да сам не знаю путём. Белая больно, молоденькая с виду, хрупкая... да не в том одном дело.

Том беспокойно пошевельнулся.

— Послушайте-ка, ребята, — вдруг вмешался он, — хорошенькое занятие: целая ватага мужиков расспрашивает о женщине да судачит, словно заняться больше нечем. Оставьте их в покое, коли они покоя хотят, — оставьте.

Мистер Стэмпс сплюнул с видом полной беспристрастности. Казалось, ему было столь же безразлично оборвать свой рассказ, как прежде — завести его.

— Он сюда едет, — тихо сказал он после паузы. — Сюда он и держит.

Остальные выпрямились на своих местах и постарались принять вид зрителей, лишь слегка заинтересованных происходящим. Вскоре стало ясно, что мистер Стэмпс прав и всадник собирается спешиться.

Это был человек лет тридцати, худой, узкогрудый и сутулый. Грубая одежда особенно не шла его тонкой фигуре; чёрные волосы были длинны, борода запущена; широкополая шляпа низко надвинута на глаза и отчасти скрывала лицо.

— И на расстоянии меньше полумили он на приветливого не больно смахивает, — вполголоса заметил Нэт.

Не взглянув ни направо, ни налево, он широким шагом прошёл мимо собравшихся и вошёл в лавку. Странно сказать, Том уже перебрался за прилавок и стоял наготове, чтобы отпустить ему товар. Незнакомец тихим голосом попросил несколько нужных в хозяйстве мелочей; пока Том собирал их и заворачивал в неуклюжий свёрток, он стоял и смотрел, повернувшись спиной к двери.

Сидевшие на веранде жадно прислушивались, не донесётся ли разговор, но до них не долетело ни слова. Несколько минут Том тяжело передвигался взад и вперёд; затем свёрток был передан через прилавок.

Глава вторая

— Жарко нынче, — сказал незнакомец, не поднимая глаз.

— Да, сэр, жарко, — сказал Том.

— Доброго дня, — сказал незнакомец.

— Доброго дня, — ответил Том.

И покупатель ушёл. Вышел он так же, как вошёл; но, пока он был в лавке, маленький мистер Стэмпс успел переменить место. Теперь он сидел у деревянных ступенек, по-прежнему болтая ногами, и его маленькое лицо, как всегда, ничего не выдавало. Когда незнакомец поравнялся с ним, Стэмпс поднял свои бледные глазки, поморгал, слегка дёрнул головой и произнёс одно приветственное слово:

— Здорово?

Незнакомец вздрогнул, взглянул на него сверху вниз и пошёл дальше. Он ничего не ответил, отвязал лошадь, сел в седло и поехал обратно по Барнсвиллской дороге, к горе.

Мистер Стэмпс остался сидеть у ступенек и молча моргал ему вслед, пока тот не скрылся из виду.

— Что-то вы, Д’Уиллерби, не больно разговорились, — сказал один из сидевших снаружи, когда Том снова показался на веранде.

Том опустился в кресло, сунул руки в карманы и вытянул ноги во всю их длину.

— Дайте человеку передохнуть, ребята, — сказал он. — Дайте человеку передохнуть!

После этого он долго молчал и даже с приходом почты был куда менее словоохотлив, чем обыкновенно. Из задумчивости вывел его наконец мистер Стэмпс.

Получив свою почту — одно письмо в конверте весьма юридического вида — и сделав все прочие приготовления к возвращению в лоно семьи, Стэмпс боком подобрался к прилавку, перегнулся через него и заговорил вкрадчивым, приглушённым голосом:

— Она босая была, — кротко сказал он, — а не сызмальства к тому приученная — это раз. Ноги у ней мягкие да нежные, как у младенца; а другое дело — руки белые, как лицо, а то и белее. У нас в округе Хэмлин так не растят — вот и всё.

Сказав это, он выскользнул из лавки, сел на своего мула и потрусил домой — тоже по Барнсвиллской дороге.

ГЛАВА II

До войны во всей этой части штата не было людей известнее и виднее, чем де Уиллоуби из округа Делайл, Теннесси. Родиться де Уиллоуби значило, по общему мнению, родиться с серебряной ложкой во рту. И в самом деле, это значило от рождения получить вес в обществе, состояние, храбрость и красоту сверх обычной меры. И хотя состояние расточалось без счёта, храбрость порою изменяла себе, переходя в несколько театральную бесшабашность, а внешние достоинства имели склонность терять породу, положение в обществе всё же оставалось, а в Делайлвилле это было делом первейшей важности.

Понятия Делайлвилла были чисто патрицианские. Это был главный город округа; в нём насчитывалось шесть тысяч жителей, две гостиницы и здание суда. Были там также две-три торговые улицы и полдюжины церквей, изрядно не ладивших между собой; каждая всерьёз сомневалась, можно ли рассчитывать на спасение остальных. «Первые фамилии» — а таких набиралось восемь или десять, с многочисленными ветвями, — посещали Епископальную церковь; семьи следующего ранга — пресвитерианскую; низшие же классы, которых едва ли вообще стоило принимать в расчёт, поскольку они не родились в Делайлвилле, понемногу прибивались к методистам.

Де Уиллоуби посещали Епископальную церковь, и, поскольку природа обыкновенно наделяла их голосами, двое или трое из них пели в хоре. Хор этот состоял исключительно из представителей прихожих семейств и исполнял труднейшую музыку так, что после каждой службы мнения расходились самым решительным образом. Расходились же они потому, что расходился сам хор: он был, в сущности, разбит на несколько маленьких, избранных групп, и каждая вела с прочими смертельную и непримиримую войну.

Де Уиллоуби занимали одну из самых заметных скамей в упомянутом священном здании.

— Господи Боже, сударь!

— трубил он.