Под угрозой — фрагмент

Глава первая

Лежавшее передо мной письмо было написано старомодным убористым почерком на конторском бланке адвокатской фирмы «Элдон и Кроуфорд»; адрес значился: Калвертон, Мэриленд. Я перечитал его в третий раз, хотя письмо было короткое, деловое и смысл его не допускал никаких сомнений. Впрочем, судите сами.

КАЛВЕРТОН, МЭРИЛЕНД, 22 июня 1919 года.

Милостивый государь,

Отпевание покойного Фрэнсиса Хильдебранда Грэма, эсквайра, из имения «Хильдебранд-Хандред», округ Кинг-Уильям, Мэриленд, состоится в церкви Святого Спасителя, Гилфорд-Корнерс, Мэриленд, в четверг, 24 июня 1919 года, в три часа пополудни.

Поскольку по завещанию мистера Грэма Вы названы в числе наследников, я посылаю Вам это уведомление с нарочным, в надежде, что Вы сможете присутствовать на службе и при оглашении завещания.

Прилагаю расписание поездов линии Кейп-Чарльз и позволю себе посоветовать Вам выехать утренним экспрессом из Балтимора. Если Вы предупредите кондуктора, поезд остановят у Краун-Ферри — ближайшего к «Хильдебранд-Хандред» железнодорожного пункта. Сообщите мне телеграммой о Вашем приезде, и я позабочусь, чтобы Вас ожидал экипаж.

Надеясь, что Вы найдёте возможным совершить эту поездку, и позволяя себе предложить Вам услуги нашей юридической конторы, остаюсь, милостивый государь,

Ваш покорный слуга, ДЖОН ЭЛДОН.

ХЬЮ ХИЛЬДЕБРАНДУ, ЭСКВАЙРУ.

Да, всё это было вполне ясно и понятно. Фрэнсис Грэм, дальний мой родственник, которого я видел всего один раз в жизни, внезапно скончался у себя в Мэриленде; как член семьи и предполагаемый наследник, я обязан был лично отдать ему последний долг. И всё же во всём этом было что-то странное. Именно Гражданская война надолго рассекла северную и южную ветви рода Хильдебрандов; больше чем целое поколение они не поддерживали никаких отношений. К тому же за это время фамилия явно клонилась к окончательному исчезновению — обычная участь старых родов, слишком крепко приросших к родовой земле и недолюбливающих грохочущие колёса мирового прогресса. Покойный владелец поместья «Хандред» даже не носил родовой фамилии: Хильдебрандом он был по женской линии. Я же — сирота, без братьев и сестёр; более того, по отцовской линии у меня нет близкой родни; по правде сказать, я и не слыхал ни о каких живых людях, связанных с моей фамилией, пока однажды, месяца три назад, Фрэнсис Грэм не явился ко мне в филадельфийскую контору, не представился, не заявил на меня родственные права и не увёз меня к завтраку, который сам собой перешёл в обед, а затем дотянулся до полуночного ужина. Мы понравились друг другу с первого взгляда, хотя Грэму было лет сорок пять, а мне не хватало трёх лет до тридцати. Впрочем, годы — просто годы — мало что значат, если люди и впрямь «свои»; мы с Грэмом не стали терять времени и сразу положили начало дружбе, которая обещала быть на редкость прочной. Было условлено, что я приеду в «Хильдебранд-Хандред» погостить надолго, но всякий раз что-нибудь мешало: мне подвернулось настоящее судебное дело, Грэма на месяц вызвали на Запад, на первую половину июня назначили встречу нашего университетского выпуска; так оно и шло. И вот бедного Грэма не стало, и уже ничему не суждено было случиться так, как мы распланировали тогда, просидев с полудня до ночи в старом Университетском клубе на Уолнат-стрит. Странно: я не слышал, чтобы он был болен; но переписывались мы крайне нерегулярно, и, вероятнее всего, приступ был внезапный — сердце, а может быть, апоплексический удар. Разумеется, мне следовало ехать в Мэриленд, хотя поездка предстояла невесёлая; пожалуй, мне даже могло оказаться неловко явиться в дом в роли новообретённого родственника.

Следует пояснить: семья в «Хандреде» состояла теперь из мисс Лизбет Грэм и её кузины, мисс Юнис Тревор. Разумеется, я никогда не видел ни той ни другой; но Грэм говорил об обеих девушках при нашей первой и единственной встрече и, кажется, особенно нежно относился к Лизбет — или Бетти, как он её называл. Бетти Грэм — имя, на мой взгляд, довольно привлекательное, — была лет на шесть моложе меня, а всякий молодой человек с обычным складом ума счёл бы появление новенькой кузины женского пола обстоятельством небезынтересным. Но это было до тягостной истории со смертью Фрэнсиса Грэма, теперь же я должен был чувствовать себя там более или менее чужаком. Впрочем, ясно было и другое: письмо мистера Элдона наверняка написано с согласия мисс Грэм; кроме того, смею думать, Грэм рассказывал дочери о нашем знакомстве, и рассказывал тепло. Стало быть, мне надлежало поехать, повести себя как следует, переночевать, если иначе нельзя, а в пятницу утром тихо уехать со своим наследством — быть может, с сотней долларов, на которые можно будет приобрести траурный перстень, столь любимый романистами середины викторианского века.

Несмотря на марку срочной доставки, письмо где-то задержалось, и мне вручили его только ранним утром в четверг: посыльный выдернул меня из непривычно крепкого сна простейшим способом — упрямо держал палец на кнопке электрического звонка у двери моей крохотной квартиры с ванной в «Кларендоне». Когда я протёр глаза от сонного песка и уловил общий смысл послания, я взглянул на часы: до поезда оставалось меньше часа, а мне надо было умыться, одеться, привести в порядок дела и добраться до вокзала. Однако я поспел без труда. Кроме ванны и завтрака, мне требовалось лишь позвонить приятелю, с которым мы делили игрушечную адвокатскую контору, и сказать, что я вернусь не раньше пятницы, а нашу партию в гольф придётся отложить до этого дня. К счастью или к несчастью — смотря как посмотреть, — клиентов, которых надо было бы переносить, у меня не было, как не было и дел, требующих немедленного участия.

Если вдуматься, я вовсе не уверен, что меня когда-либо предназначали для судейской скамьи и адвокатуры; во всяком случае, мир не проявил особого усердия, чтобы воспользоваться моими запасами юридических познаний. Мой случай был самый обычный: молодой человек по окончании университета стал изучать право просто потому, что ничего более осязаемого не подвернулось. К тому же доход с материнского наследства, выплачиваемый раз в квартал, вполне покрывает мои скромные нужды и, возможно, лишает меня всякого настоящего побуждения к труду. Успешный человек, как правило, обязан собой самому себе: иначе говоря, обстоятельства заставили его стать творцом и сделать нечто из ничего. Мне порою становится неловко, когда я думаю, что случилось бы, если бы этот квартальный чек однажды не пришёл по почте. Было ли у меня что-нибудь действительно ценное, что я мог бы предложить миру в обмен на кров, одежду и, как выражается мой газетчик, три «сытных» в день?

Не то чтобы я совсем уж даром занимал место на земле — как гольфист я воспитан правильно и всегда кладу обратно выбитый дёрн, — но особых оснований для моего существования на этой планете не наблюдалось, и нашлось бы не так много людей, которые узнали бы или озаботились тем, что меня больше нет среди них. Цинично? Нисколько; по крайней мере, я вовсе не хотел произвести такое впечатление. Но два года военной службы развеяли кое-какие иллюзии, хотя мне и не выпало счастья перебраться через океан.

Наконец, я вправе считать себя малым вполне порядочным, если брать людей в среднем; и хотя я вовсе не числю себя в филантропах, могу совершенно честно сказать: нет ни мужчины, ни женщины, кому — по правде — высокая честь личного знакомства со мной пошла бы во вред. В лучшем случае это лишь отрицательная добродетель, и бывают минуты, когда я остро чувствую: мне следовало бы внести хоть что-нибудь определённое в общую сокровищницу материальных благ или нравственного богатства. Не стану льстить себе, будто у меня есть больше одного таланта; а мой ежеквартальный дивиденд служит весьма удобным платком, чтобы этот талант в него завернуть: старая притча, кажется, подходит ко мне в точности. Пожалуй, жилось мне чуточку слишком приятно и слишком ладно; обитатели Благополучной улицы всё крепче прирастают к своему благопристойному безделью; я уже вижу себя — не пройдёт и двадцати лет: с брюшком, с тонзурой на темени, готовым досадовать уже на то, что на свете существуют мальчишки и собаки, и с мелочной заботливостью таскающим по званым обедам перец любимого сорта в маленькой плоской серебряной коробочке. Разве что я влюблюсь? Полно! Я так долго и так без пользы призывал эту возможность, что она заметно утратила первоначальную прелесть. Нет, я не вижу для себя ничего лучшего, чем по-прежнему получать свой доход, неукоснительно просиживать не меньше шести часов в день у себя в конторе, не бросать гольф, пока наконец не совладаю с этой ужасной привычкой пускать мяч крюком, и, как всегда, по понедельникам обедать у Мерсеров, по-семейному; словом, подстругивать собственный колышек под отведённое мне гнездо. Впрочем, кажется, я всё-таки скажу Бобу Мерсеру, что он может рассчитывать на меня один вечер в неделю в своём благотворительном доме на Джулиан-стрит. Боб — священник что надо, и я знаю: он не ошибается, когда настаивает, что «давать» и «получать» — в сущности понятия взаимозаменяемые. Только всегда неохота сделать над собой усилие и тем самым проверить справедливость этого утверждения; куда меньше хлопот — предоставить кому-нибудь другому находить в жизни подлинный смысл и радость, а самому довольствоваться угловым креслом у камина в клубе и приятной уверенностью, что повар в точности знает, какими вы любите котлеты и головки спаржи.

И всё же я поговорю с Бобом; а пока я вдруг спохватываюсь: без десяти девять, и доставить меня на Пенсильванский вокзал к поезду, уходящему на юг, способен только таксист, которому законы о скорости не указ. Я всё-таки успеваю — с запасом в какие-нибудь пятнадцать секунд, — и тут вспоминаю, что забыл послать мистеру Элдону телеграмму. Можно телеграфировать ему из Уилмингтона, но шансов, что телеграмму вручат вовремя, немного; вероятно, придётся самому раздобыть какое-нибудь средство передвижения до «Хильдебранд-Хандред». Между прибытием моего поезда в Краун-Ферри и назначенным часом похорон у меня будет полных два часа. Этого должно хватить, даже если придётся идти пешком.

Поездка по Кейп-Чарлзской линии не особенно занимательна; к тому же было дьявольски пыльно, а еда в буфете пульмановского вагона казалась на редкость несъедобной. Где только компания добывает такой безвкусный провиант? Всё в нём словно высушено и лишено запаха: не пища, а тень настоящих яств, сущий бармекидов пир. Нас, как водится, задержали из-за крушения товарного состава, и мои два часа запаса к тому времени, как я сошёл на маленьком полустанке Краун-Ферри, сократились до жалких шестидесяти минут.

Место оказалось не из приветливых: облезлый полустанок, затерянный в глуши среди чахлых сосен и дикого вяза. Вокруг не было видно ни души, если не считать унылого человека, который, по-видимому, заменял здесь всех служащих разом и явно был недоволен, что чужак вторгся в его одинокие владения. На мой вопрос, нельзя ли раздобыть какой-нибудь экипаж, он буркнул одно короткое «нет» и не выказал ни малейшего желания помочь мне добраться до «Хильдебранд-Хандред»: только указал общее направление худым, побуревшим от табака пальцем — и этим ограничился.

Ни одного жилья поблизости не виднелось; только две изъезженные колеи песчаной просёлочной дороги уходили на запад и шагах в двухстах от станции — «дипо», как здесь говорили, — раздваивались. Из скудных сведений, которыми он снизошёл поделиться, я понял, что держаться надо левой дороги; затем, уговорив агента — ценой двух моих лучших сигар — временно присмотреть за моей дорожной сумкой, я пустился в пеший трёхмильный путь.

Стоило миновать полосу чахлого леска, как местность начала меняться к лучшему, и чем дальше я уходил от прибрежной полосы, тем волнистее и разнообразнее она становилась. Песок уступил место суглинку, отчего выиграла и дорога; поля были аккуратно обнесены изгородями, а дубовые и гикориевые рощицы придавали виду немалую прелесть. Это была добрая земля для хозяйства и приятная округа для деревенской жизни.

Я миновал несколько фермерских домов; но день стоял для июня редкостно прохладный, пешая прогулка была мне скорее приятна, и я решил не хлопотать о найме экипажа. На перекрёстке, где теснилась кучка из полудюжины домиков, встреченный фермер сообщил мне, что до церкви Святого Спасителя около мили; однако было уже половина третьего, и я понял, что не успею явиться в дом до выхода похоронной процессии. Разумнее всего было дождаться у церкви, пока прибудут из «Хильдебранд-Хандред»; тогда я мог бы представиться мистеру Элдону, и мне отвели бы подобающее место среди провожающих.

— А коли хотите, — продолжал мой новый знакомец, — больше половины дороги до церкви сбережёте, ежели пойдёте напрямик через владения Тейнфорда. Вон там через перелаз зайдите, — он показал ярдов за сто вниз по дороге.

Мне показалось не вполне приличным срезать путь через частные владения, и я сказал ему об этом.

— Вы совершенно уверены, что мистер Тейнфорд не возражает? — спросил я.

— Да как же, возражает, — заявил мой сельский приятель, успевший сообщить, что зовут его Гриноу и что он недавно избран окружным шерифом. — Ещё как возражает. Только суд постановил: это общий проход. А уж коли закон человеку право дал, человек обязан за него стоять.

— Откуда же взялось это право прохода? — спросил я.

— Тейнфордское имение было пожаловано короной, — объяснил шериф Гриноу, — но церковь Святого Спасителя стояла здесь ещё прежде, и здешние, из Гилфорд-Корнерс, удержали за собой право ходить к своей приходской церкви. По дороге-то выходит целая миля.

— Пережиток колониальных времён, когда церковь была государственной, — заметил я. — Нынче никто не обязан ходить в церковь Святого Спасителя.

— Не обязан, — признал шериф. — Да я и сам баптист. Только прав своих мы не отдаём: кто знает, когда они нам пригодятся.

Так как мистер Тейнфорд, по всему видно, не желал мириться с пользованием этой старинной церковной привилегией, я уже хотел сказать, что, будучи чужим человеком, не намерен становиться стороной в тяжбе; но, взглянув на часы, понял: если я надеюсь попасть к церкви к трём, придётся идти короткой дорогой.

— Похороны мистера Грэма? — переспросил Грино. — Что ж, он был хороший человек и добрый сосед. Я бы и сам пошёл, да в суде у меня дело. Да, сэр, прямо вперёд; тропинку не минуете. Рад был услужить, сэр. Всего доброго.

За перелазом тропа пошла через луговину, потом — сквозь лиственную рощу, полого поднимаясь к небольшому плато, где стоял господский дом. Дом был георгианской поры, с обычным притязательным портиком; видно было, что его давно не чинили, а вокруг тянулись запущенные лужайки, выгоны и сады. Я заметил, что тропинка пройдёт довольно близко от дома, и даже отчасти сочувствовал досаде владельца, чьё уединение нарушали под прикрытием закона. Но идти было надо; я прибавил шагу, чтобы как можно скорее оказаться вне видимости из дома.

Из-за угла сооружения, которое некогда, должно быть, было весьма солидной оранжереей, вышел мощно сложенный молодой человек и стал передо мной.

— Что вы делаете на этой земле?

Что мне оставалось?

— Да.

Глава третья

— Да.