Карл Гриер: человек с шестым чувством — фрагмент

Глава первая

Такое услышать от шестилетнего мальчика было до того странно, что мистер Грир растерялся: подобного мнения Хатчинсон не высказал бы даже ему самому. Но Карл, чью шепелявость мы передавать не станем, был переполнен новостями.

— Нет, нет, это совсем правда! — вскричал он в ответ на смеющийся протест отца. — Мэгги вошла в дом и была нехорошей девочкой, потому что не могла сидеть за обедом. А я обошёл дом кругом и увидел в лесу людей с гор. Они говорили, что нынче ночью убьют мистера Хатчинсона и украдут его деньги. Один даст чоукидарам, сторожам, что-то такое, от чего они заснут. Мешки с деньгами они навьючат на пони и уйдут горной стёжкой в Сикким. Там восемь бурых пони и один белый. Я сосчитал.

Какое-то смутное предчувствие огромной правды остановило у мистера Грира на губах готовое возражение. Он был шотландец, видите ли, горец по рождению и воспитанию, и почти верил во второе зрение. Поэтому он стал поощрять Карла говорить дальше, выпытал новые, ещё более убедительные подробности: ребёнок передал ему точные фразы на шиллонгском наречии, которыми пользовались разбойники. Наконец Грир передал юного провидца Матильде, велев ей попросить миссис Грир оставить для него обед: его срочно вызвали по делу.

Он поскакал к дому окружного суперинтенданта полиции. По дружбе — Грира все любили — капитан Мелвилл собрал нескольких конных полицейских, и вся маленькая команда лёгким галопом двинулась к саду Хатчинсонов. Во дворе усадьбы они нашли незнакомца, который запросто болтал со слугами; при нём оказался изрядный запас сластей. Позднейшая проверка показала, что они были щедро начинены датурой, индийским дурманом, способным принести сон, а то и смерть.

Налёт на лесок дал им дюжину негодяев, вооружённых до зубов, и девять пони — в точности таких, как описал Карл. Дело не обошлось без короткой стычки: одному сипаю рассекли голову; но внезапность была так велика, что о настоящем сопротивлении и речи быть не могло. В обвинительном акте главным словом стал «заговор», и вся шайка отправилась на каторжное поселение на Андаманских островах.

Это дело вошло в память как «налёт у Хатчинсонов». В Индии случается и такое. Но участие Карла власти предпочли не разглашать. Они сочли, что иначе даже самые убедительные улики утратят часть своей силы.

ГЛАВА II

СПАСЕНИЕ КОНСТАНТИНА

Иные, пожалуй, спокойно отмахнулись бы от детского видения, назвав его поразительно точным заблуждением — «необычайно сложной цепью совпадений», как выразился полицейский, — но только не его родители. Уроженец Инвернесса и женщина из Шварцвальда могут с виду казаться суровыми и невозмутимыми, зато от природы они наделены живейшим воображением.

Один из предков Гриера, воин-бард, поступил когда-то на службу к пфальцскому курфюрсту; эта давняя ниточка и привела к тому, что индийский чайный плантатор женился на пышной, хорошенькой Гретхен с окраины Шварцвальда. Карл, названный в честь немецкого деда — увы, скажу прямо, не без некоторой оглядки на житейскую выгоду, — был их единственным ребёнком; и будь он самым гадким утёнком, какой только вылуплялся из яйца, он всё равно остался бы для них величайшим сокровищем. Но мальчик вышел на редкость пригожий: весёлые глаза, смелая мальчишеская повадка, лицо словно у ангела с картины Мурильо, а в глазах — синева Красного моря. Если вы не вполне представляете, какой именно сплав сапфира с ультрамарином заключён в этом оттенке, спросите любого знакомого моряка: он скажет вам, что синева Красного моря глубока, ровна и постоянна, тогда как Средиземное море при всей своей славе сплошь да рядом под мистралем сереет до стали.

Словом, мистер и миссис Гриер втайне почти поклонялись своему ладному птенцу, и для них стало тяжким ударом обнаружить, что в его крепнущем уме есть закоулки, куда обычному разумению нет хода. Поэтому, хотя Карл ел с отличным аппетитом и быстро креп, они зорко присматривались к нему и сверяли наблюдения всякий раз, когда какое-нибудь странное слово или поступок привлекали их внимание. И какая орлиная пристальность бывает в этом тревожно-любящем родительском взгляде! Как он различает и толкует знаки и предвестия! Какими же выродками должны быть отец и мать, если первый знак опасности, грозящей их детёнышу, приходит к ним от няни!

Так случилось однажды, когда Карлу было семь лет: у него разболелось ухо.

— Помилуйте! — воскликнет опытная матрона. — Из-за этого нечего поднимать в доме переполох. Щепотка питьевой соды, растворённая в чайной ложечке горячей воды, а при сильном приступе — несколько капель лауданума на ватку: боль притупится, и ребёнка сморит сон.

Верно, сударыня; но если бы ваш маленький Том, Дик или Гарри заметил, что «это всё делает музыка», а когда его стали допытывать, объяснил, что кто-то играет на флейте — вот так, — и тут Карл тихонько напел кусочек облигато к песне соловья из «Свадьбы Жанетты», — если бы, мало того, ваш начинающий гений продолжал:

«Сейчас поёт одна дама. Послушайте:

У тропы, что мимо двери моей идёт, Цветёт красавец-боярышник, красавец-боярышник…»

— и если бы вы отлично знали, что племянница комиссара, под флейту влюблённого младшего офицера, сейчас, скорее всего, поёт эту самую песню в доме больше чем за милю отсюда, что бы вы сделали?

Разумеется, послали бы за доктором.

Доктор приехал — трезвомыслящий шотландец; в Индии эти шотландцы отлично приживаются — и выслушал рассказ. Сперва он был склонен решительно отмести материнские фантазии, но, когда чупрасси, посыльный, принёс ответ на записку миссис Грир и доктор прочёл, что написала племянница комиссара, он молча провёл рукой по длинному носу. Ответ был такой:

«Да, мистер Браун завтракал у нас. Около двух он прошёл со мной песню “Соловей”: сначала без голоса, потом со всеми фиоритурами. Но как вы, ради всего святого, догадались? Мистер Браун так поражён, что остаётся пить чай. Непременно приезжайте и расскажите нам обо всём».

— Так вы говорите, сами назвали напев, миссис Грир? — задумчиво произнёс он.

— Да, конечно. Я слышала, как мисс Николс пела эту песню на концерте Глостерского полка, а Карла там не было. Что же это значит, доктор?

— Эх, умей я разгадать такую загадку, после моей фамилии стоял бы весь алфавит. Но за Карла, миссис Грир, вы не тревожьтесь. Небольшое истечение уже началось; от этого сразу легчает.

Он отыскал Грира в большом сушильном зале чайной фабрики.

— Ваш мальчуган — феномен, — сказал он. — Область мозга, ведающая ощущениями, у него, полагаю, необычайно велика и обладает редчайшей восприимчивостью. При разумном уходе и если не случится особой беды из него выйдет удивительный человек. Но вашей жене не следует тревожиться, если он время от времени ставит её в тупик. Желудок у него как у страуса, а выносливость — как у молодого быка.

— Можно ли как-нибудь объяснить эти странные способности? — спросил плантатор.

— Разве обычным объяснишь необычное? — ответил доктор. — Перед нами нервный аппарат, назначение которого ещё плохо понято. Мы знаем, что одностороннее разрушение центра отчасти уничтожает чувствительность на противоположной стороне тела. Двустороннее поражение уничтожает чувствительность вовсе. Проще говоря: если слуховые нервы повреждены справа, вы несколько глохнете на левое ухо; общее же разрушение ведёт к полной глухоте. Так бывает, когда обычный аппарат расстроен. Но каким образом тот же самый аппарат может развить деятельность в десять, а может быть, и в тысячу раз большую, — этого я объяснить не берусь.

— Неужели такое возможно?

Штатский хирург с таким вниманием выбирал из портсигара одну сигару среди пяти совершенно одинаковых, будто различал меж ними тончайшие оттенки.

— При женщинах о таких вещах не рассуждают, Грир: они тотчас решат, что человек идёт наперекор Провидению, — сказал он. — Так что моё мнение, так сказать, оставьте для собственного уха. Есть у меня теория — так, философия на трубку табаку, заметьте, — что человеческая изобретательность ограничена лишь скрытыми силами человеческого мозга. Пределы, конечно, существуют, но до них нам пока дальше, чем до самых смутных наших догадок. Полагаю, вам не случалось видеть сумасшедшего эпилептика?

— Нет.

Чайному плантатору не понравился этот внезапный вопрос. Если подумать, он звучал неприятно в разговоре о простом недомогании милого ребёнка. Врачи часто забывают, что их слушатели не обязаны иметь научное хладнокровие.

— Чрезвычайно любопытный предмет для наблюдения, — сказал доктор Макферсон с мрачным удовольствием. — Подобные случаи нередко сопровождаются чувственными галлюцинациями и особыми субъективными ощущениями: несуществующими вспышками света и красок, странными, часто омерзительными вкусами и запахами; всё это — следствие болезненного раздражения корковых чувствительных центров, анатомической основы зарождения представлений.

— Какого дьявола... какое всё это имеет отношение к Карлу? — потребовал Грир, закипая гневом.

— Полегче, полегче, дружище. Дом без фундамента не ставят. Я из тех, кто полагает, что помешательство — ближайшая родня гению. Чересчур плотная мозговая оболочка способна обратить возможного Исаака Ньютона в самого настоящего идиота. На днях один смышлёный француз — отчаянные черти эти французы — вскрыл череп слабоумному, по-новому расположил доли мозга и дал им простор для роста. Слабоумный прошёл все ступени умственного развития и теперь человек в здравом рассудке. Отчего же природе не превзойти хирурга и не озарить вдруг свои широкие владения вспышкой молнии? В прежние времена такие её попытки приводили её подопечных то к мученичеству, то к святости — по чистой случайности, смотря по тому, на чьей стороне они оказывались, победившей или побеждённой. Чаще же, и тогда и теперь, она отправляет свои несчастные неудавшиеся создания в дом умалишённых.

— Послушайте, Макферсон, — горячо перебил Грир, — вы говорите о моём мальчике, не забывайте.

— Ещё бы! Мальчик вам честь делает; да ухо у него не болело бы, кабы вы не наградили его толстым черепом.

И доктор поспешил прочь, уязвлённый тем, что его зёрна науки упали на такую невосприимчивую почву.

Карл, разумеется, скоро поправился; и чем больше он входил во вкус манипурского пони, пары охотничьих фокстерьеров и духового ружья, тем реже с ним творилось что-нибудь таинственное. По мере того как слабела власть Матильды, он, сам того не сознавая, всё глубже постигал науку джунглей, пока к десяти годам в нём не соединились мудрость и красота юного бога, хотя собственное имя он едва умел вывести, а правописание давалось ему с такими же потугами, с какими шотландцу даётся шутка.

И потому семейный совет собирался не раз, пока наконец не настал день, когда миссис Грир и Карл, облокотившись на поручни парохода «Ганг» компании «Пи-энд-Оу», следили глазами за рослой фигурой плантатора, пока и он, и Калькуттский гхат, и оживлённые берега Хугли не расплылись за пеленой слёз.

Индия — злая земля для того, чтобы взращивать нежные ростки европейского корня; Карлу предстояло ехать домой и не видеть вновь пылающего Востока, пока не возмужает. Мать ехала с ним, и, если Господь будет милостив к этой любящей семье, все они снова будут вместе, когда Грир, года через три, продаст свою чайную плантацию, доведя её до полной отдачи. Такие разлуки — самое суровое испытание для имперского племени. Сердцам, которые не разбиваются, приходится выдержать напряжение ещё более жестокое.

Карл моря не помнил: когда родители увезли его из Британии, он ещё едва держался на ногах. Теперь его печаль быстро растворилась в чудесах Бенгальского залива. Его мать изо дня в день давила в себе тоску до той минуты, как мальчик засыпал, и зорко за ним наблюдала. Она была женщина большого ума; и, хотя не формулировала этого словами, твёрдо верила, что океанская безмерность, его разлитая до горизонта тишина могут подействовать на её необычайного сына каким-нибудь непредвиденным образом.

К счастью, на борту оказался доктор Макферсон, выслуживший срок и вышедший на пенсию; в нём она нашла не только сочувственного друга, но и тонкого наблюдателя. Он был с нею согласен: в отношении Карла нельзя было и думать ни о запретах, ни о скрытности. Его ненасытную любознательность ко всему, что касалось судов и судовой жизни, не одёргивали: ему рассказывали всё, что могли. Капитан, привлечённый однажды утром его радостным смехом, повёл его наверх, в штурманскую рубку, показал, как по светилам находят место судна на карте, объяснил кривизну земного шара и под конец дал ему дёрнуть за шнур судовой сирены — тем самым подняв всю команду для проверки по тревоге: занять посты на случай столкновения.

И вот хриплый вой туманной сирены заговорил с мальчуганом голосом самого судна. Этот голос тронул в душе Карла какие-то бездонные глубины. Он слышал дрожащие волны звука, бегущие по водной глади, ещё долго после того, как в свистке иссяк паровой вздох. Он слышал, сам того не сознавая, величавые отголоски: раскатистая гармония вздымалась от моря к облакам и возвращалась обратно к морю.

И тогда он начал «грезить». Миссис Грир, испугавшись, чем это может кончиться, хотела отвлечь сына; но доктор Макферсон, которому ещё не случалось видеть, как на мальчика по-настоящему находит этот странный восторг, упросил её не мешать.

День прошёл без происшествий. После ужина они вышли на палубу любоваться великолепной тропической луной — той «круглоликой девой, полной белого огня», которую какой-то странствующий по свету импрессионист ухитрился назвать жёлтой! Макферсон, решив, что странное наитие Карла осталось без последствий, стал показывать ему планеты, какие поднялись над горизонтом, и добавил, что несколько сотен меньших небесных тел недоступны глазу: их видят разве что астрономы.

— А я вижу их довольно много, — тотчас сказал Карл.

— Вздор. Это звёзды, — улыбнулся доктор.

— Нет. Я говорю о круглых чёрных штуках, вроде воздушных шаров. У некоторых один бок блестит.

— Ей-богу! — пробормотал доктор себе под нос.

Он всмотрелся в сверкающий небесный свод.

— Вон тот здоровяк — Юпитер, — сказал он. — Сумеешь разглядеть в нём что-нибудь особенное?

— Да, — тотчас сказал Карл. — Совсем рядом три маленькие точки. Они похожи на булавки, воткнутые в синее сукно.

— Карл, тебе кто-нибудь говорил, что у Юпитера три луны?

— Я прежде и не слыхал о Юпитере, но эти три луны видел часто, — последовал изумительный ответ.

— Это правда, — вмешалась миссис Грир. — От таких вещей мы его оберегали.

Что сказал бы доктор Макферсон, так навсегда и осталось неизвестным. Они стояли по левому борту, ближе к носу. На свободном месте у кормы беззаботная компания кружилась в вальсе. Вопреки всем судовым правилам молодой армянин, отпрыск крупного торгового дома в Лондоне и Калькутте, сидел на бортовых перилах. Кто-то налетел на него, и он с криком свалился в море.

Тотчас поднялась сумятица: крики, топот бегущих ног. Один хладнокровный пассажир бросил вслед несчастному юноше спасательный круг; другие закричали вахтенному офицеру. Очень скоро пароход остановил ход, и машины дали задний.

Остов судна заходил дрожью от мучительной натуги исполинских машин, так резко сорванных с работы.

— Миссис Грир... — начал Макферсон.

Глава вторая

— Ей-богу, вижу!

Глава шестнадцатая

— А!