«Любовь, что возвращается» — фрагмент

Она протянула мне маленькую руку, без колец, с розовыми, тщательно ухоженными ногтями; мои губы с наслаждением задержались на ней: рука была тёплая и мягкая, как нежное пёрышко.

— Вот, — сказала она, садясь у камина и поправляя волосы, в которых золото и старинная бронза сливались в дивное сияние, — вот: вы, наверное, ждёте бог знает какого признания, бог знает какой запутанной истории... А причина совсем простая: я забыла. Я тоже читала у огня прекрасную книгу и вспомнила о времени только тогда, когда стало, как вы говорите, несколько поздно.

Она взглянула на меня со своей дерзкой усмешкой, в которой было всё её обаяние и вся её холодность.

Долгая пауза; она встаёт, смотрит на цветы, что стоят в большой серебряной вазе и меняют оттенки в отблеске огня, выбирает бледную розу и прикрепляет её к поясу. Я зажигаю сигарету, быть может, десятую с половины пятого; Лудовико вносит поднос с чаем; мы оба садимся, вдыхая душистый пар напитка.

— Итак, — равнодушно продолжаю я, — вы читали очень долго? И уж конечно, книгу необычайно увлекательную, странную книгу, потому что вы любите только странное...

— Не всегда; иногда — и печальное.

— Значит, сегодня — печальная книга?

— Да: «Роман одного спаги» Лоти. Это была единственная его книга, которую я ещё не читала.

— Вы любите Лоти?

— Очень; потому что в своих книгах он немного похож на меня: он чувствует всё не своей душой — и всё же душой, ему принадлежащей, — и умеет передать её так, словно она его собственная.

— А что же это за вторая душа — в вас и в нём?

— Боже мой, это очень трудно определить! Смесь ума и воображения, равнодушия и чуткости, поверхностного и глубокого, любопытного и бесполезного.

— Верно; для Лоти это верно. Что до вас — не знаю... я ведь вас не знаю.

— Ах?.. вы опять начинаете свои обычные дознания?

— Нет, я остерегусь. Вы уже дали мне ответ, после которого нечего прибавить. Вы сказали мне: «Моя прошлая жизнь не принадлежит вам, как не принадлежит и мне одной... стало быть, не настаивайте, потому что я неизбежно солгала бы вам». Эта фраза всё решает; я больше не настаиваю.

— И, может быть, для нас обоих так лучше. Я сказала Вам правду до той черты, до какой могла дойти; дальше не спрашивайте. Мне легче выдумать сказку, чем решиться на признание: я не люблю посторонних в моей сокровенной жизни, да к тому же воображения у меня больше, чем памяти... Простите меня, я в этом не виновата!

Всё это она говорила с неуловимой прелестью, на чужом для неё языке, которым владела свободно, хотя порою в нём звучал родной выговор; так и во всём её существе, чисто и блистательно, сказывался облик её венгерской земли.

— Ну, Германо, — продолжала она ещё мягче, — зачем нам терзать друг друга? Зачем Вы дадите мне уехать с печальным воспоминанием?

— Уехать? — живо перебил я её. — Вчера Вы почти обещали мне, что...

— Да, вчера... Но потом я всё лучше обдумала и убедилась, что должна уехать.

— Не понимаю этой необходимости. Вы ведь свободны, кажется.

— Именно потому, что свободна и хотела бы всегда ею оставаться, — ответила она, и лицо её чуть омрачилось.

— Вы, быть может, боитесь, что я стану слишком нескромен? Что слишком посягну на Вашу свободу?

— Не в этом дело, Германо.

— Тогда в чём же?

— Причина иная. Я напишу Вам о ней, когда уеду из Рима. А сейчас не спрашивайте меня ни о чём, ни о чём, прошу Вас.

Огонь почти погас; в комнате стоял полумрак, уличный шум глох за тяжёлыми занавесями. Время от времени доносился стук конских копыт по мостовой, потрескивали догоравшие угли; в воздухе держался запах зимних роз, томное благоухание цветов, распустившихся без солнца. Она сидела в большом кожаном кресле с тёмным тиснением, сложив одну на другую маленькие ноги, едва выглядывавшие из-под оборки; руки её лежали на подлокотниках: вся она была в чёрном.

С тех пор как она стала «моей подругой», ибо сама любила так себя называть, я жил в жару такой лихорадки, где радости были, быть может, острее, чем в наслаждении обладать ею, а терзания жёстче, чем в полном отречении. Я смутно чувствовал: если она уедет, если мне уже не дано будет страдать от её присутствия, я сочту себя навсегда неспособным зажечь в себе другое желание, выразить иное восхищение, узнать или помыслить другую красоту, хоть отдалённо похожую на её.

Поэтому я подошёл к ней и, забыв мимолётную обиду, заговорил почти с дрожью:

— Вы не уедете, — молил я её. — Я не могу отпустить Вас!

Она долго смотрела на меня, потом протянула мне руку, печально улыбнулась и сказала:

— Быть может, и я хотела бы остаться, но я должна, должна уехать... — И прибавила: — Я вернусь; Вы приедете ко мне... кто знает!

— Нет, Елена: если Вы уедете теперь, мы больше не увидимся; никогда.

— Отчего Вы так говорите? И в первый раз мы думали, что будет именно так, а вышло иначе... Жизнь так причудлива!

— Елена, я сам сделаю так, чтобы мы не встретились.

— Вы? Но почему?

— Потому что всегда грустно, бесконечно грустно остановиться на полдороге между равнодушием и любовью, между любопытством и желанием, между тем, что было, и тем, что могло быть. Мечту иной раз можно подавить, но сковать её, отнять у неё будущее — этого нельзя. Да, впрочем, между Вами и мною дружба невозможна. К чему быть только друзьями, когда дозволено любить друг друга? Елена, с тех пор как я Вас знаю, я не позволил себе против Вас ни малейшего непочтения, никогда не пытался переступить в нашей близости ту черту, которую Вы сами пожелали ей положить, и находил это не только естественным, но и необходимым, потому что Вы из тех женщин, которыми надо обладать навсегда или не обладать никогда.

— Неужели Вы вправду думаете, что такие женщины существуют? — ответила она с лёгкой переменчивостью. И, когда она смотрела на меня, нечто жестокое скользнуло по её спокойной красоте.

— Если они существуют, — ответил я, — то, конечно, имеют право и заставлять нас страдать.

— Послушайте, — перебила она меня, и на её молодых губах мелькнул смех, полный насмешки, — мне кажется, Вы говорите с большой лёгкостью... Право, я Вами восхищаюсь!

— Почему? — спросил я, немного смущённый.

— Полноте! Мне нравится та уверенность, с какой Вы произносите вещи столь важные и серьёзные. Когда я говорю с Вами, мне иной раз кажется, будто я присутствую при игре превосходного актёра.

— Стало быть, странно лишь то, что у нас обоих, в точности, одно и то же впечатление.

— Вот Вы сейчас же становитесь язвительным. Но нет!.. Я нахожу это вполне естественным. Мы проводим здесь столько часов вдвоём, и нам ничего не остаётся, кроме разговора. Скажите, у Вас было много любовниц?

— Да, много, как у всякого мужчины, обладающего главными качествами, чтобы нравиться женщинам, а именно: хорошей фамилией, состоянием, которое всё не иссякает, и большой непринуждённостью.

— И Вы полагаете, этих качеств всегда довольно?

— Во всяком случае, их всегда довольно, чтобы пуститься по той проторённой дороге, которая зовётся дорогой к женскому сердцу.

— И многих из них Вы любили?

— Нет, любил — нет. Я предпочитал их, как иные предпочитают цветы. Мне нравилось выращивать их, ласкать, чтобы получить взамен их аромат, — в убеждении, что этот аромат, быть может, и есть в женщине самое лучшее. Но, к несчастью, я никогда не умел придавать серьёзного значения чувствам, которые лишь скользили по моему рассеянному сердцу. И ещё скажу Вам: мне недоставало одной — быть может, самой поверхностной — из тех забав, которые для других мужчин делают игру любви столь привлекательной; я говорю о капризе, о страсти, рождающейся из самолюбивого упрямства, о настойчивости. Перед дверью, которая упорно не отворялась, я никогда не задерживался надолго; уходил в другое место... а дверей, которые отворяются, в мире так много!

Она уклончиво улыбнулась непонятной улыбкой и подняла руку к стене, где за стеклом были выставлены несколько женских портретов; потом указала со стены на одну картину и сказала:

— Эти, например?

Я тоже посмотрел туда и с некоторым спокойствием ответил:

— Да, эти или ещё многие другие, которых я уже не помню.

— Вы говорите как Дон Жуан в час скуки...

— О нет! — ответил я смеясь. — Ваша ирония меня ничуть не ранит, потому что я и вправду не думаю, будто оставил за собою много жертв. Напротив, совесть моя спит спокойно. Я знал многих женщин, думал, что люблю одну-другую, и под конец убедился, что не любил никогда. Потому я и говорю о них без радости, без досады, как мог бы вспоминать имена любимых лошадей, которых выпускал на ипподромы, когда был богаче, и друзей, помогавших мне весело расточать жизнь. Цель в этом мире — испытать как можно больше ощущений; а если потом они смешаются между собой, что за беда? Ощущение — это чувство, которое нисходит до самого цветка души и не проникает в неё, а только обвивает её; потому оно и слаще. Не терзая Вас, не причиняя Вам боли, оно даёт некое опьянение. Вот, я скажу Вам: бывают ароматы такие сильные, что они почти вкус; ощущение именно таково: аромат, который приносит Вам всю душу вещи и волнует Вас, как чувство.

И снова на её губах появился тот едва уловимый след насмешки, который порою казался холодным глумлением, а порою — печальной иронией.

— Почему, — спросил я её после молчания, — почему Вы так на меня смотрите?

— Я?.. — произнесла она как сквозь сон. — Не знаю.

— Быть может, Вы хотите повторить мне прежнюю фразу, сказать...

— Что Вы — комедиант? Да, пожалуй. Но для того, кто умеет играть, комедия становится жизнью.

Потом лицо её изменилось; она протянула руку к серебряному портсигару, блестевшему на столике, и сказала:

— Дайте же мне сигарету, Джермано!

Её лицо было всё залито красноватым отсветом разгоревшихся углей, но в тени протянутая ею рука была спокойна и чиста, как в тот день, когда я впервые поцеловал эту руку в гостиничном саду, на исходе лигурийской осени, а в её девичьих глазах смеялись все чудеса неба.

II

Она не давала покоя моим чувствам; её красота, которой я не владел, осаждала меня, как горячечный кошмар. Самые пустые мелочи возвращали меня к этой мысли: иной раз запах, звук, изгиб голоса, какой-нибудь предмет, к которому она прикасалась, которым любовалась, который ей хотелось иметь.

Когда её не было, я помнил всё, что касалось её, с удивительной точностью. Я мог бы один купить ей пару перчаток, выбрать для неё шляпу, среди сотни башмачков узнать тот, что лучше всего пришёлся бы ей по ноге. Вот отчего я иногда, совсем по-ребячески, останавливался перед витринами и выбирал за неё в уме.

Однажды даже маркиза Серра ди Марциано, сенаторша, моя приятельница в пору её цветения (о, закат великолепного лета!), маркиза Серра ди Марциано застала меня перед магазином мод за этим нескрываемым созерцанием.

Она вышла из экипажа и внезапно очутилась у меня за спиной.

— Что это Вы делаете, Гвельфо? — весело воскликнула она. — В мои времена за Вами не водилось такой страсти к дамским шляпкам и боа!

— Тогда, маркиза, я предпочитал раздевать... — ответил я ей, стараясь выйти из неловкости галантной шуткой, — а теперь предпочитаю одевать: что делать, стареем!

— Стало быть, Вы что-то выбираете. Зайдите со мной; как знать, может быть, я сумею дать Вам добрый совет.

— Уверяю Вас, маркиза, я вовсе ничего не выбирал; просто смотрел на витрину из любопытства.

— Ну что ж, составьте мне компанию всё равно; добрый совет дадите мне Вы, — ответила красавица с той улыбкой, что всё ещё оставалась молодой на её слишком ярко накрашенных губах. — Я знаю, у Вас хороший вкус.

При этих словах в её глазах проступила ирония давних воспоминаний. Она пожелала, чтобы я прошёл за ней в примерочную залу, и усадила меня в угол, сказав:

— Курите, не стесняйтесь; так Вам будет не так скучно. Не правда ли, мадам Жозефина, Вы позволите ему курить?

Мадам Жозефина, парижанка, торговавшая изяществом и умевшая принимать своих покупательниц с поистине несравненной любезностью, не только охотно дала мне это позволение, но принялась перечислять имена всех дам, которые теперь уже «нисколько не стесняются» и курят в примерочной, «точно господа у себя в клубе».

Тем временем маркиза с нервной поспешностью мерила и перемеривала все последние парижские модели, оглядывая себя в каждом зеркале и не умолкая ни на минуту.

— А эта как Вам кажется, Гвельфо?

Это была шляпа с широчайшими полями, с большим пером сбоку, в стиле Рембрандта, простая, редкостно изящная. Она удивительно шла к её зрелой красоте.

— Вам не идёт; по-моему, она немного слишком эксцентрична, — ответил я из досады.

Мадам Жозефина была возмущена: она-то находила шляпу необыкновенно к лицу.

— Ох уж эти мужчины, боже мой!.. — сказала она мне с терпеливой улыбкой.

Наконец маркиза остановилась на шляпе, которую я стал усердно ей советовать, потому что мне было скучно, и мы вышли вместе.

Смеркалось. Янтарный свет заката над Лацием величаво окаймлял шпили дальних церквей. Она пожелала, чтобы я прокатился с ней в её экипаже. Мы покатили быстрой рысью; два крупных рыжих коня оглашали улицу гулким стуком.

Она была надушена слишком сильно; я вспомнил, что в закрытых комнатах этот аромат иногда вызывал у меня головную боль; губы у неё были слишком красны — губы, которые целовали многие.

— Не кажется ли Вам невероятным, — сказала она вдруг, — что мы остались друзьями, и добрыми друзьями, даже после того, как некоторое время пылко любили друг друга? Это редкость.

Мысль моя блуждала далеко, по другим путям, под чьей-то властью.

— По-моему, это вполне естественно. — И я продолжал шутливо: — Если бы дамы поступали иначе, они в конце концов жили бы среди целого войска врагов. Не правда ли?

— Вы язвительны, друг мой! — воскликнула она, смеясь. — Но больше всего меня огорчает то, что я нахожу Вас в таком мрачном расположении... — Потом внезапно спросила: — Она заставляет Вас страдать?

— Кто?

— Полноте!

— Я Вас не понимаю.

— Ах, наконец, новая, последняя... самая прекрасная!

Я слегка пожал плечами.

— Бедный Гвельфо, — продолжала она, — я хорошо Вас знаю и потому вижу, что Вы переживаете кризис.

— Кризис?

— Именно. Вы — пьяница чувств, у Вас любовная мания. Я чувствую, что Ваши нервы страдают.

— И откуда Вы это знаете?

Медленно, мягко она опиралась о моё плечо; в голосе её было что-то мутящее, и оно внезапно зажигало в моей памяти мысль о прежних ласках.

— Откуда же Вы это знаете? — повторил я, потому что она умолкла.

Она взглянула мне прямо в глаза с улыбкой опытной женщины и сказала:

— Разве не так? Разве это Вас не изводит? Я не знаю, как у вас обстоят дела, но думаю, что платоническая любовь не создана для мужчин Вашего темперамента!

И она продолжала смеяться тем смехом, который раздражал меня, как вызов. Я посмотрел на неё. Меня охватила тоска, и в ней было вместе с тем чувство вражды к этой женщине, к этим духам, ко всему, что она делала или говорила, лишь бы тревожить мои нервы. Но вдруг, словно при свете двусмысленного сияния, мне почудилось, что я снова вижу в ней прежнюю любовницу, пышную, радостную женщину, расточавшую порок, как цветок — свою пыльцу. И она понравилась мне: рот у неё был накрашен красным, духи били чрезмерно сильно, горло было уже чуть тронуто увяданием.

Я снова посмотрел на неё.