Назавтра — фрагмент

Правда, на моей стороне был Мандзони: ведь в «Обручённых» встречается l’indomani — «назавтра», — и с таким союзником можно было идти на войну; но я пожелала ещё узнать мнение одного образованного молодого человека, даровитого и известного поэта, который из Рима время от времени посылает в свет стихи, изысканные по мысли и по форме; и вот его ответ:

«У слова l’indomani было много хулителей, среди них Фанфани, и много защитников, среди них Наннуччи и Герардини. Пользовались им и некоторые писатели с именем. Я полагаю, что, тогда как il domani — “завтра” — лучше обозначает определённый день, l’indomani — “назавтра” — лучше выражает время длящееся; это уже не точное наречие, а настоящее существительное. Предлог in сообщает ему этот смысл, и я не вижу, почему, при этимологии вполне классической, следовало бы изгонять его из языка, принуждая слово domani обозначать понятие, для которого есть собственное выражение в слове l’indomani».

Едва разомкнулись веки, глаза Марты по привычке стали искать знакомую комнатку; но ещё прежде, чем стены, мебель и широкая кровать сказали ей о перемене, сердце у неё встрепенулось. Она была женой.

Она тотчас взглянула на мужа. Альберто спал; черты его были спокойны, щёки тронуты розовым румянцем, и весь он был так по-детски тих и безмятежен, что борода казалась на этом лице шуткой. Марта смотрела на него долго, пристально, видя, как в этом непробудном сне ускользает одна из самых давних её любовных грёз; и всё же ей было отрадно бодрствовать, почти охранять этот сон: её охватила материнская нежность, в которой растворялась грусть какой-то затаённой мысли.

Конечно, она не могла упрекнуть мужа за то, что он не проснулся раньше неё; может быть, так было даже лучше; да, да — лучше. Но тут иные мысли живо подступили к ней, и она соскользнула с постели с поспешностью, похожей на бегство.

И, одеваясь не спеша в полусумраке комнаты, она понемногу вступала в полные права замужней женщины: поглядывала на золотое кольцо, поблёскивавшее у неё на левой руке; боялась потерять его, продевая руки в рукава; обдумывала вопрос, снимать ли его перед тем, как умыться, или нет. Потому что она собиралась всю жизнь поступать так, как поступит в первый же день; она любила порядок и твёрдый распорядок; хотела быть хорошей женушкой, как её мама и как многие образцовые жёны из прочитанных ею английских романов.

Мечта её пылкой юности сбылась до последней черты: молодой, приятный, порядочный человек попросил её руки, дал ей своё имя, увозил её с собою; стало быть, он любил её. Это была любовь идеальная, истинная, несокрушимая — крепка, как смерть. Величавость библейского сравнения растрогала её; она почувствовала порыв глубокой признательности к Альберто, дарившему ей всё это, и, тихо-тихо наклонившись, самым нежным поцелуем коснулась руки, которую муж держал вытянутой поверх отогнутого края простыни.

И всё же странно было, что она оказалась затворённой в одной комнате с мужчиной, которого два месяца назад даже не знала; который ещё на прошлой неделе не обращался к ней на «ты»; которого она всегда видела только в кругу мамы и родных; чьего прошлого она не знала, чьи вкусы, привычки, привязанности, отвращения были ей неизвестны. Она, воспитанная в незыблемом представлении о женской стыдливости, она, которая не открыла бы плеч ни брату, ни дяде, — всё-таки спала с этим человеком!

Всё это было правильно, законно, одобрено кодексом и религией; одобрено ею самой, потому что она сказала «да», потому что Альберто нравился ей, потому что от него она ждала любви.

Ждала! Но пока она чувствовала себя ошеломлённой, как человек, который с завязанными глазами идёт ощупью, натыкаясь на новые, неясные предметы, и слышит, как товарищи кричат ему: «Вперёд, бояться нечего!»

Когда ей представили Альберто, Марта — ей было двадцать три года, она была умна и серьёзна — тотчас поняла по маминой тревоге, по его испытующему взгляду, что вот-вот совершится великое событие её жизни.

Чего она не знала, так это того, что судьба её уже несколько месяцев решалась между пятью-шестью кандидатами, отобранными и взвешенными мамиными приятельницами; так что она поочерёдно чуть было не становилась синьорой Де-Мартини, выйдя за вдовца, капитана, дворянина, человека строгих правил и достаточного состояния; или синьорой Вальдранки, выйдя за Вальдранки, знаменитого скульптора, у которого не было ни гроша, но который много зарабатывал, милого молодого человека, на которого так и сыпались любовные приключения. Одновременно принимался в расчёт Ансельмо Бьянки, торговец зерном, несколько простоватый, но всё же недурной собой и богатый. Три натуры, решительно друг другу противоположные; но, предстань любая из них в качестве мужа, она, по словам приятельниц, давала молоденькой жене равные ручательства счастья.

Де-Мартини — высокий, сухощавый, белокурый, слегка облысевший, с печатью светской утончённости, спокойный, отменно воспитанный — должен был понравиться Марте. Вальдранки — невысокий, живой, привычный к сомнительным компаниям, но с огнём гения в глазах, беспокойный, обаятельный — тоже должен был понравиться Марте; и не было никаких оснований думать, что ей не мог бы понравиться Ансельмо Бьянки, хотя уже и не первой молодости, зато здоровый, с почти княжеской виллой и громадной оранжереей, где Марта могла бы дать волю своей страсти к цветам. Этот пункт приятельницы в своём кружке отметили с большим интересом.

Между тем, пока обсуждались вероятности всех этих браков, пока Де-Мартини уже пригласили к обеду, а с синьором Бьянки успели поговорить о великом счастье, какое для него заключено в хорошей жене; когда Марту уже убеждали, что ветреные головы вроде Вальдранки со временем становятся лучшими мужьями, — как раз появился Альберто Ориани. — Смотрите-ка, — заметила одна кузина, — какое удачное совпадение: Ориани! А Марта — Олдофреди; ей даже инициалов менять не придётся. С этого счастливого открытия и начались переговоры.

Альберто Ориани не был для семьи Олдофреди вовсе чужим человеком: мать Марты знавала его ещё десять лет назад; к тому же в школе одна Ориани училась вместе с Мартой, о, Марта отлично её помнила: маленькая смуглянка, с молниями в глазах.

Альберто жил в деревне, присматривая за своим хозяйством; одинокий, состоятельный, порядочный человек, тридцати семи лет, утомлённый холостой жизнью, он прямо говорил, что хочет жениться, чтобы покончить с постылым житьём холостяка. Мать, родственники, приятельницы переглянулись и воскликнули:

— Он самый!

Когда же Марта увидела его, выбор показался удачным. Проведя целый вечер в театре рядом с любезным темноволосым молодым человеком, у которого в петлице дивно благоухал цветок ванили; сойдясь с ним во мнении о достоинствах комедии и о нарядах первой актрисы и создав таким образом нечто вроде приятного взаимопонимания, внутреннего согласия, Марта не нашла ничего неприятного в том, чтобы через два дня снова встретить его при выходе из церкви после мессы, а ещё через два — увидеть принятым у них в доме на правах друга.

Когда настала пора принять решение, все обращали её внимание, да и она сама по тому небольшому опыту, какой у неё был, понимала, какая редкая удача выпала ей по общей мерке девичьих судеб: многие выходят замуж поздно, без прежней поэзии, уже поблёкшие; другие не выходят вовсе; кому приходится довольствоваться стариком, кому — вдовцом, кому — человеком недалёким, кому — человеком без гроша за душой, кому — заикой, кому — почти чахоточным, потому что, как говорят рассудительные люди, всего иметь нельзя.

В Альберто было всё или почти всё, и Марта не могла этого не признать; она радовалась своей удаче и дала согласие с восторгом; только восторг этот относился, собственно, не к Альберто, а к будущему, которое Альберто должен был ей дать. Она и сама знала: вот так, сразу, они не могли полюбить друг друга; сегодняшний день был только приготовлением; одно только завтра должно было открыть перед ней таинственные двери любви.

К этому будущему счастью Марта жадно протягивала сердце и руки среди лихорадочных свадебных приготовлений. Подарки не радовали её; она рассеянно касалась вышивок и кружев приданого, слегка улыбалась поздравлениям, не вкушая, не ловя тех краешков, тех частиц счастья, что кружились вокруг неё, — глаза её были устремлены к цели. Не особенно трогали её ни любезности Альберто, ни его поцелуй: при маме он целовал ей руку, а в последние дни — щёку. Потом, думала она, когда мы будем по-настоящему любить друг друга, когда будем одни!

В пятнадцать лет Марта впервые испытала любовную тревогу; не более чем трепет, долгое пожатие руки, взгляд, от которого она вздрогнула; а затем — много бессонных ночей, много часов тоски, много слёз, пролитых тайком; никакого любовного упоения, но предчувствие всех упоений. И этим всё кончилось.

Позднее, в обществе, ей случалось задерживать взгляд на одних глазах охотнее, чем на других, и охотнее танцевать с одним молодым человеком, нежели с другим; но так как она не могла ни идти навстречу этим вспышкам любви, ни вызывать их, ни отдаваться им, так и прошли восемь лет — с виду пустые и холодные.

Какими бы ни были мечты, желания, надежды, каким бы ни было ожидание минувших восьми лет, теперь всё должно было исполниться. Когда женское её существо достигло полного расцвета, душа, тело и мысль требовали у Марты своей доли, и она, трепеща, повторяла: потом! потом!

Алтарь, ратуша, плачущая мама, отъезд из отчего дома — всё это виделось ей окутанным облаком, одним из тех облаков, которые, сменяясь, тая и вновь собираясь в иных очертаниях и обличьях, отнимали у неё чувство действительности, заслоняли ту единственную, главную точку, куда она вперяла глаза и которая всякий раз оставалась для неё недоступной. Ей ни разу не удалось остаться с Альберто наедине; когда они оказывались вместе, у них был целый запас заранее приготовленных разговоров: обойщик, портниха, ювелир, приглашения, расписание путешествия.

Альберто сновал взад и вперёд, весь в хлопотах, с кипой бумаг, которые надо было проверить, подписать, — неизменно ясный и весёлый.

— Он ангел доброты! — восклицала мама.

Марта смотрела на него пристально, ему в самую глубину глаз, так что он, смеясь, говорил:

— Эге! Ты меня магнетизировать хочешь!

Кончится эта суматоха, думала Марта; он будет моим, весь мой; ещё два дня, день, час...

Марта медленно одевалась, стоя в узком проходе: нехотя завязывала розовую ленточку на своей нарядной свадебной сорочке, останавливалась поглядеть на ажурную листву, рельефно выделявшуюся на фоне мелких звёздочек.

Одной из её тревог перед замужеством было то, что придётся показать Альберто руки — свои худенькие, совсем детские руки девочки, рано пошедшей в рост. Счастье, подумала она, что он их и не видел!

Она затянула корсет, новёхонький, в белых шёлковых крапинках; закрепила на бёдрах очаровательную нижнюю юбочку, всю в вышитых оборках, под которыми просвечивала розовая фланель, — опасная юбочка, по словам мамы. Почему? Натянула чулки, обулась в ботинки, надела платье; она была одета.

Она снова взглянула на Альберто, и волнение вновь поднялось в ней — странное волнение: в нём были желание и сожаление, пламенная нежность и страшный холод.

— О, Альберто, — прошептала она, сложив ладони, — если я ошиблась, если я не сумею тебя понять...

Строгая серьёзность её воспитания и нрава восставала в ней неумолимо, поднимая перед нею призрак долга. Путы воображения должны были пасть перед суровой задачей жизни; отныне она принимала на себя священную миссию: она держала в руках счастье и честь этого человека, ему была должна всю нежность, всё послушание, все жертвы. Она вышла замуж — она была его вещью.

Как хотелось бы ей совершить что-нибудь великое, героическое, чтобы явить силу своей любви! Бежать от мира, заживо схорониться в пустыне, отречься от всего, — только бы её любил Альберто, этот прекрасный юноша, которого она жаждала любить и от которого всё ещё, с боязливым смятением, ждала вещего ответа о своём счастье.

Безмолвная у постели, она грезила о неведомых упоениях, о далёких, неясных восторгах; боясь разбудить Альберто, она украдкой смотрела на него. У него было лицо редкой правильности, профиль благородный и чистый; ямочка на подбородке, мягкая, струящаяся борода, разделённая на назарейский лад. Лёгкие, пышные волосы, прижатые подушкой, принимали сотню очертаний, вдруг складывались в детские завитки, прихотливо обвивали ухо, нежное почти по-женски.

Но о чём он думал? Какие образы проходили сквозь его сон? Всегда ли он спал так — на боку, заложив одну руку под голову, а другую вытянув? Такой румяный, такой спокойный? Какую тайну хранил сфинкс этого прекрасного лица, и когда же она, проникнув в его душу, сможет назвать его поистине своим?

Она с такой радостью распахнула бы перед ним всю свою мысль и всё сердце, чтобы показать ему, что вся полна им, — по неодолимой потребности слиться воедино, потребности, которую телесное сближение только растравило, не утолив. Нет, не могло же всегда быть так — и только так! Марта всё ещё чувствовала повязку на глазах, путы на руках; она всё ещё шла ощупью, ещё не обладала любовью, ещё не постигла истины.

Альберто шевельнулся; она вздрогнула и, по естественной стыдливости, не захотела, чтобы он заметил, как она им любуется. Она отошла к окну, куда проникало весёлое мартовское солнце; приподняла занавески, закрывавшие стёкла, и взглянула на улицу — незнакомую улицу этого города. Это был переулок, выводивший прямо к порту; в этот час он был полон тележек, носильщиков и торговцев рыбой, и все они кричали на наречии, которого Марта не понимала. Она взглянула на окна напротив: низкие, без ставен, все с протянутыми верёвками, на которых, подсыхая, трепетало бельё.

Этот облик города, столь непохожий на её родной город, привлёк её внимание, но не понравился; она подняла глаза и за серой, печальной чередой сланцевых кровель, далеко, в сиянии утра, увидела голубую черту моря — величавого и сказочного в своём покое; было в нём что-то от сна, что-то бесплотное, потустороннее...

Коляска, приняв обоих путешественников, баул, зонтики и маленькую кожаную сумку, которую Марта осторожно положила возле себя, тронулась по зелёной аллее.

Наконец-то! — думала Марта. — Причалила к гавани, вхожу в своё гнездо.

Как же она устала от городов, гостиниц, памятников, музеев, картинных галерей! Венеры, виденные ею, торжествующие в своей гордой наготе; сладострастные Леды, влюблённые Дианы, рой нимф, целый Олимп богинь — все они взывали в ней к женщине и, языком искусства провозглашая власть красоты, оставили после себя уныние и вместе с тем желание, большое разочарование и ещё большую пытливость.

— Скажи, — проговорила она, прижимаясь к Альберто, потому что в этой коляске, уже принадлежавшей ей, ей казалось, будто они почти дома, — в первый раз, когда ты увидел меня, в тот вечер, в театре, я сразу тебе понравилась?

— Сразу, — ответил Альберто, доставая виргинскую сигару из изящного футляра.

— Тебе понравилось моё лицо?

— Да.

— И фигура?

— Да.

— И голос?

— Всё. Я сказал себе: вот славная жёнушка.

Марта задумалась.

— О чём?

— Как его зовут?