Альгамбра Фернандеса-и-Гонсалеса — фрагмент

Глава первая

Однако не одна эта крепостная башня стояла в Гранаде. На холме, который в ту пору назывался Альбунестом, а ныне зовётся холмом Мучеников, поднималась крепость Красных башен; в кольце её стен было заключено небольшое поселение Гарнат-аль-Яхуд, или Гранада иудеев. На холме, где раскинулся Альбайсин, у подножия которого лежали Сенет и квартал Хахерис, высились мощные стены и приземистые башни — одни квадратные, другие круглые — Алькасабы Кадима; дальше стоял древний дворец, где до возведения Альгамбры жили арабские эмиры и первые мавританские царьки Гранады. Его построил Абен-Хабус и сам назвал Домом Петуха-флюгера.

Но, при всей бесплодности и безлюдности Красного холма, вид, открывавшийся с него, был чарующим. Мы попытаемся описать его, если только можно описать это сияющее небо, в чьей прозрачной лазури словно сквозит свет Божиих очей; неувядающую зелень этой благословенной земли; ясную белизну снежного покрывала гор и их чистую кобальтовую синеву. Мы постараемся дать нашим читателям почувствовать несравненную красоту того сада наслаждений, который расстилается волшебным ковром у престола прекрасного города, именованного маврами Белой и Ясной.

К востоку вздымается высочайшая гора, всегда укрытая снегом; основанием ей служат гряды синих гор — дивные ступени той дивной пирамиды, воздвигнутой словом Божиим. Это Сьерра-Невада. В ней берёт начало Хениль: извиваясь среди благоуханных долин, под сенью тополей, окаймлённый цветами, он катит прозрачные воды по серебряным пескам; у подножия Гранады принимает поток смиренного Дарро, а затем выходит на широкую Вегу и пересекает её до самых гор Лохи. Дарро же, прежде чем слиться с ним, от своих истоков проходит живописные долины и шумными струями, бегущими по золотым пескам, отделяет Красный холм от квартала Хахерис.

И эта великолепная равнина, именуемая Вегой, что берёт начало у подножия Сьерра-Невады и простирается до вулканической Сьерра-Эльвиры, открывается с Красного холма под прозрачным небом, где дальние западные горы чертят край горизонта: видны тысячи её селений, белых, как гнёзда горлиц, со смиренными колокольнями церквей, с лёгкими султанами дыма над очагами, среди цветных узоров, — ибо так и кажутся глазу тополиные рощи с их изумрудной зеленью, оливковые сады с зеленью тёмной, ручейки и арыки, сверкающие меж посевов; и от различия этих оттенков Вега, говоря словами, столь любимыми нашими поэтами, походит на пёструю шаль, расшитую серебром. А далее, поднимаясь амфитеатром над этой Вегой, справа и слева от Красного холма, стоят две горы, покрытые мавританским городом; и в этом городе среди домов, словно букеты в глиняной вазе, вырастают группы кипарисов, апельсиновых и лимонных деревьев; и меж этими домами с бурыми кровлями, меж этими зелёными букетами с их живой эмалью — гордые башни и крепкие стены, колокольни и бельведеры. И над всем этим, как сень, возносятся Серро-де-Санта-Элена и холм Асейтуно, Силья-дель-Моро и Серро-дель-Соль; а над ним, по ту сторону океана воздуха и света, — Сьерра-Невада, алмаз в великолепном кольце гор, окружающих Гранаду и Вегу.

Кто не видел неба Гранады, тот не может понять, какой меры света и великолепия достигает день; кто не видел её деревьев, тот не знает, до какой силы красок доходит растительность; кто не спал среди цветов, возле фонтана, в карменах Дарро, тот не в силах представить, как стройно может звучать гимн, который творение возносит Творцу, в дивном согласии поющих птиц, гудящих крон, журчащих ручьёв, летящих насекомых и ветерка, что вздыхает долгими, ленивыми порывами. Андалусия — сад мира, а Гранада — Эдем Андалусии.

Итак: эти белые или синие сьерры, эта пёстрая плодородная равнина, эти селения, рассыпанные по её простору, эти реки, пересекающие её, эти холмы, покрытые домами, садами, башнями, и голубой небосвод, лучистым сиянием озаряющий всё это дивное целое, — вот панорама, какая более шести веков назад открывалась с Красного холма и какая открывается ныне, хотя там, где её занимают людские поселения, она изменена переменами, какие время вносит в дела рук человеческих.

По положению холма, на котором она воздвигнута, по виду, открывающемуся с её высоты, по небу, что её озаряет, нет в мире алькасара, расположенного прекраснее Альгамбры.

В 1240 году, хотя Гранада уже была жемчужиной мусульман Испании, хотя она имела всё прекрасное и чудесное, что способна произвести природа, ей недоставало великолепного акрополя, которому надлежало стать венцом величия царицы Запада.

Этим акрополем суждено было стать Альгамбре — и она им стала.

Мы возложили на себя труд поведать вам историю этого чудесного алькасара: не ту сухую и суровую историю, которая занята одними кровавыми завоеваниями и страшными бедствиями; не историю его постройки, с её медленным ходом и нестерпимым описанием здания, подробность за подробностью, но историю романтическую, со всем её трепетным, живым интересом: мы хотим собрать, свести в одну книгу драмы, разыгравшиеся в стенах того алькасара; хотим собрать в одну чашу все слёзы, там пролитые; хотим дать вам ощутить, вдохнуть трепет и биение сердец, что там любили, там ненавидели, там страдали; хотим запечатлеть подвиги и измены, там совершившиеся; хотим провести перед вашим взором, как призраков волшебного фонаря, королей, султанш, невольниц гарема, предания о чарах, тайны каждого из тех уединённых покоев, свидания влюблённых в тех тенистых, цветущих садах, при лунном свете; хотим вызвать перед вами мёртвые поколения и представить их исполненными жизни — с их благородной отвагой, их любовью, их ненавистью, их цивилизацией и их величием; хотим, наконец, чтобы вы узнали, как драгоценно прошлое этого алькасара, который покоился на четырёх холмах и от которого ныне осталась лишь малая, изувеченная часть.

Таков нелёгкий труд, принятый нами на себя: чтобы довести его до конца, нам надлежит перенестись ко времени, предшествовавшему сооружению Альгамбры.

Глава вторая

Вот почему мы и привели вас к месту, где она была воздвигнута.

Вот почему, ведя вас на Красный холм, мы показали его вам иссохшим и безлюдным.

II.

ДОМИК У ЗАВОДИ.

Смеркалось в томный весенний вечер.

Мавританские воины, до той поры бродившие вокруг старой башни Красного холма, вошли в неё; железная дверь затворилась, и вскоре из бойницы у самых зубцов потянулась тонкая спираль дыма.

В окнах домов Еврейского городка и Альбайсина там и сям начинал проступать отсвет ламп, горевших внутри комнат.

Полная луна, прекрасная своим перламутровым отливом, показалась над вершиной Сьерра-Невады, медленно поднялась и залила мягким светом дальние горы, терявшиеся в дымке, вегу, покрытую пеленою испарений, и город, где над холмами, точно призраки, поднимались башни и минареты.

Красный холм был безлюден; но через мгновение после восхода луны, если бы кто-нибудь таился среди зарослей дрока и сурепки, покрывавших развалины храма Дианы, он увидел бы, как из тёмной расселины, сплошь заросшей терновником, появляется человеческая фигура.

Появившийся человек с опаской огляделся и, убедившись, что на холме никого нет, крадучись двинулся вперёд; пробираясь между каменистыми неровностями, он пересёк вершину и бегом спустился по склону, сбегавшему к долине Дарро.

Затем, поднимаясь вверх по течению реки и то и дело переходя вброд её скудный поток, извивавшийся между высокими обрывистыми берегами, которые и поныне зовутся Теснинами Дарро, он продолжал путь около часа и остановился лишь там, где река образовывала глубокую заводь, собирая свои воды, словно в пруду, в широкой и глубокой котловине.

Место, где остановился незнакомец, было в высшей степени живописно. Широкие, густые завесы плюща покрывали обрывистые стены этой круглой котловины, похожей на исполинский амфитеатр. Два узких прохода, через которые река входила сюда и снова уходила, были словно соединены летучим шатром: плети вьющихся растений спускались до самой воды. По краям обрывов, точно зелёные кудри, поднимались душистые кроны плодовых деревьев; луна сияла в неподвижной воде заводи и на белых стенах домика, видневшегося на противоположном берегу меж тополей и кипарисов. Перед домиком лежал сад; ночное веяние приносило оттуда аромат цветов, и влюблённый соловей пел в чаще, вплетая мерные трели в ровное журчание реки.

По другую сторону, на узкой полосе каменистого песка, которую не покрывала заводь, в зарослях чернело отверстие — несомненно вход в грот.

Незнакомец огляделся и, с ленивым равнодушием окинув взглядом всё вокруг, сел на большой камень у самой воды.

Луна заливала его белым светом.

Это был юноша лет двадцати: по его осанке, по выражению лица, по богатству одежды и оружия можно было сказать, что он принадлежал к могущественному и знатнейшему мавританскому роду.

Рассмотрим же его: луна даёт нам свет, а уединение и красота этого места зовут нас помедлить.

Он был бел, как пена на воде, и тонкие, прекрасные очертания его тела напоминали женские; чёрные глаза сияли ленивым, но прямым, властным и дерзким взглядом; ни малейший пушок не показывался на его детском лице, хотя высокий рост и крепкое, уже вполне сложившееся тело говорили о мужчине. Голову его покрывал серебряный шлем, украшенный золотыми арабесками и цветной эмалью. Под короткой парчовой туникой грудь его стягивал панцирь дамасской работы; туника была перехвачена в талии индийским кушаком. В этот кушак были заткнуты наискось длинный ятаган и кинжал. На нём были пунцовые чулки; ступни обнимали сафьяновые полусапожки, шитые золотом. Наконец, на левом боку у него висел колчан со стрелами, а рукой он опирался на длинный лук из падуба.

При свете луны юноша весь сиял: в этом приветном, свежем уголке, полном истомных звуков, он казался старинным рыцарем, которого заколдовала ревнивая фея.

Сидя на камне, уперев конец лука в песок, опершись рукой о лук и склонив голову на руку, юноша неотрывно смотрел на белый домик, который, озарённый лунным лучом, виднелся между тополями и кипарисами на другом берегу тихой заводи.

Ни малейшего звука не доносилось из него; ни в его галереях, ни в двойчатых мавританских окнах не виднелось ни отблеска света.

Либо этот домик стоял пустой, либо его обитатели, хотя ночь едва началась, уже отошли ко сну.

Но не прошло и малого времени после прихода юноши, как женский голос — слаще соловья, певшего в чаще, глубже ропота реки, томнее, чем вздохи ветерков, — запел, словно желая показать, что не все обитатели этого дома предались сну.

Вот романс, который этот голос пропел под звуки струнной гузлы; слова его ясно, отчётливо и маняще долетали до слуха юноши.

Я — дух заколдованного дворца Жемчужин, и, милого ожидая, чарами окутана, сплю. Меня, как драгоценность скупца, стерегут тайны мрачных заклятий, туман и молчанье. Приди, о свет моих очей, — ты жжёшь меня своим огнём; для тебя моя красота — и мои чертоги для тебя! Я дева; говорят, сиянье моего чела губит сладкою чарой любви иль печальным страданьем ревности. Мои царственные чертоги — диво времён, и в их покоях, на лазоревых и алых лентах, твоё имя, в девизах любви, начертано золотыми буквами. Для твоего отдыха есть у меня мягкие ковры, и белые кисейные завесы будут беречь сон твоей любви. Приди, супруг моей жизни! — О желанное солнце, по которому томлюсь! Приди! в моих чертогах для тебя — тень и тишина, и там с любовью моей я жду тебя, свет моих очей.

Юноша слушал этот романс в восторженном забытьи; глаза его мало-помалу загорались, и, когда голос умолк, он порывисто поднялся, выронил лук и простёр руки к белому домику.

Глава третья

— О ты, кто бы ты ни была, — воскликнул он, — женщина или гурия, благословенный плод женского чрева или архангел седьмого неба! Вот я: уже в третий раз, покинув моих воинов, прихожу искать тебя; вот я, слепой без света твоей красоты; и если ты своей любовью не утолишь жажды моего сердца, я умру, как бедный цветок, лишённый солнечных лучей.

Едва юноша произнёс эти слова, как невесть откуда взявшийся громадный филин закружил над его головой. Услышав шум его крыльев, юноша вздрогнул; увидев птицу, он поднял выроненный лук, наложил стрелу и прицелился в ночного гостя. Тот стремительным широким полётом метнулся к белому домику и скрылся в нём сквозь тёмную арку двойного мавританского окна; пущенная юношей стрела влетела в домик через тот же проём.

Тогда юноше послышался едва слышный хохоток, будто донёсшийся из дома: хохоток насмешливый, многозначительный, жестокий, и было в нём что-то отчаянное, что-то безумное.

— Вечно! — воскликнул он. — Вечно эта проклятая птица! В моей башне в Лохе, в развалинах римского храма, здесь! И этот хохот, от которого у меня леденеет кровь и в котором мне чудится угроза!.. Угроза! Но почему?

В ту же минуту к ногам юноши упала, без сомнения посланная из домика, та самая стрела, которую он пустил; у её оперения виднелся свёрнутый пергамент.

Юноша поднял стрелу, отвязал пергамент, развернул его, прочёл при лунном свете и увидел такие слова:

«Если ты любишь меня и пришёл взыскать моей любви, иди к пещере, что у тебя за спиной». — Бекр-аль-Байда.

Юноша поцеловал письмо, послал ещё один поцелуй белому домику, вложил стрелу в колчан и направился к тёмной пещере, восклицая:

— О, да будет благословен филин, благодаря которому моя стрела достигла девы с бледным челом!

III

БЕЛАЯ ДАМА

Но когда юноша дошёл до входа в пещеру, ему пришлось ятаганом прорубать себе дорогу сквозь густые заросли терновника, заграждавшие вход.

Затем он решительно вступил в мрачную пещеру.

Некоторое время он спускался прямо вниз по узкому скользкому ходу; потом ему пришлось, всё круче и круче, пробираться по тёмнейшим извивам, где склон становился ещё круче и ещё скользче; наконец уклон сделался таким, что юноша не удержался на ногах, поскользнулся и почувствовал, что его с неудержимой силой несёт вниз.

Тогда вспомнились ему филин, хохот, сотня суеверных мусульманских преданий; он содрогнулся и воззвал к Богу. Был миг, когда ему почудилось, что почва исчезла под ногами, что он, сорвавшись, летит в бездну; он вскрикнул от ужаса и лишился чувств.

Когда он пришёл в себя, то увидел, что лежит на великолепном ложе из тигриных шкур, и вдохнул воздух, напоённый благовониями. Первое, что предстало его глазам, была высокая белая фигура, недвижно стоявшая перед ним у изножья ложа.

Это была женщина.

Но женщина редчайшей красоты, перед которой нельзя было устоять, хотя пора первой молодости была у неё уже позади.

И всё же, хоть ей, казалось, было больше тридцати лет, её белое, перламутровое, бледное, слегка осунувшееся лицо дышало такой силой жизни, что хотелось благословить Бога, создавшего существо, в котором словно остановилась самая блистательная юность.

Её чёрные глаза, устремлённые на принца с выражением пламенным и печальным, сияли каким-то сладостным, затаённым огнём под тенью чёрных, густо изогнутых ресниц.

Полуоткрытые уста, из которых, казалось, в непрерывном вздохе исходила душа, полная страданий и скорбей, хранили на чувственных губах печальную улыбку; губы были бледны, как и щёки.

Ни одного украшения, ни одной драгоценности, ни одного цветка не было видно на этой женщине.

В правой руке она держала серебряную лампу.

— О!

Как прекрасен!

— Ах!