«Мать маркизы» — фрагмент

Глава первая

«Молодой человек из хорошей семьи, бывший воспитанник правительственного училища, десять лет изучавший рудное дело, чугунное литьё, железоделательное производство, счетоводство и разработку лесных вырубок, желал бы найти по своей специальности достойное место. Писать в Париж, до востребования, господину Л. М. Д. О.»

Владелица прекрасных Арланжских заводов, госпожа Бенуа, находилась тогда в Париже, в своём небольшом особняке на улице Сен-Доминик; но газет она никогда не читала. Да и зачем бы ей их читать? Она искала не служащего для своего завода, а мужа для дочери.

Госпожа Бенуа, нрав и наружность которой за эти десять лет сильно изменились, была в ту пору особой весьма приятной. Она с наслаждением жила той второй молодостью, какую природа дарует не всякой женщине и которая длится между сорока и пятьюдесятью годами. Её несколько величественная полнота придавала ей вид цветка, пышно распустившегося, но никому, глядя на неё, не пришло бы в голову назвать этот цветок увядшим. Маленькие глаза её сверкали тем же огнём, что и в двадцать лет; волосы не поседели, зубы не удлинились; щёки и подбородки сияли той крепкой, лоснящейся, без малейшего пушка свежестью, какая отличает вторую молодость от первой. Её рукам и плечам позавидовали бы многие молодые женщины. Ступня немного расплющилась под тяжестью тела, зато маленькая розовая, пухлая рука ещё блестела среди колец и браслетов, как драгоценность среди драгоценностей.

Внутреннее в этой столь совершенной особе как нельзя лучше отвечало внешнему. Ум госпожи Бенуа был так же жив, как её глаза. Лицо её не больше расцветало довольством, чем весь её нрав. Смех не сходил с этого милого рта; прекрасные маленькие руки всегда были раскрыты, чтобы давать. Казалось, душа её соткана из весёлости и доброй воли.

Тем, кто дивился столь неизменной жизнерадостности и столь всеобщему доброжелательству, госпожа Бенуа отвечала:

— Что же тут поделаешь? Я родилась счастливой. В моём прошлом нет ничего, кроме приятного, если не считать нескольких часов, давно уже забытых; настоящее — как безоблачное небо; что до будущего, я за него спокойна: оно у меня в руках. Согласитесь, надо быть безумной, чтобы жаловаться на судьбу или питать неприязнь к человеческому роду!

Так как в этом мире нет ничего безупречного, у госпожи Бенуа был один недостаток; но недостаток невинный, никогда не причинявший вреда никому, кроме неё самой. Она была — хотя честолюбие, казалось бы, составляет привилегию некрасивого пола, — страстно честолюбива. Жалею, что не нашёл другого слова для обозначения её единственной слабости; ибо, по правде сказать, честолюбие госпожи Бенуа не имело ничего общего с честолюбием прочих людей. Она не стремилась ни к богатству, ни к почестям: Арланжские железоделательные заводы довольно исправно приносили сто пятьдесят тысяч франков годового дохода; а что до всего остального, госпожа Бенуа была не из тех женщин, которые приняли бы что-нибудь от правительства сорок шестого года. Чего же она добивалась? Совсем малого. Такого малого, что вы меня не поймёте, если я сперва в нескольких строках не расскажу о юности госпожи Бенуа, урождённой Лопино.

Габриель-Огюст-Элиан Лопино родилась в самом сердце Сен-Жерменского предместья, на берегах того благословенного ручейка улицы дю Бак, который госпожа де Сталь предпочитала всем рекам Европы. Родители её, буржуа по самый подбородок, торговали модными новинками под вывеской «Добрый святой Людовик» и без шума наживали огромное состояние. Всем известные их убеждения, восторг перед монархией и почтение к дворянству, которое они выказывали при всяком случае, сохраняли за ними покупательниц всего предместья. Господин Лопино, как поставщик хорошо вышколенный, никогда не посылал счёта, пока его о том не попросят. Никто не слыхал, чтобы он привлёк к суду упрямого должника. Поэтому потомки крестоносцев нередко разорялись у «Доброго святого Людовика»; но те, кто платит, платят и за прочих.

Этот почтенный торговец, окружённый знатными особами, из которых одни его обкрадывали, а другие позволяли обкрадывать себя, мало-помалу дошёл до того, что стал одинаково презирать всю свою благородную клиентуру. В лавке его видели смиренным и почтительным; зато, едва вернувшись домой, он словно пружиной выпрямлялся. Жена и дочь дивились свободе его суждений и дерзости его правил. Госпожа Лопино чуть было не крестилась благоговейно, когда слышала, как он, выпив, говорил:

— Я очень люблю маркизов, и они кажутся мне людьми достойными; но зятя-маркиза я не пожелал бы ни за какую цену.

[Примечание 6: «блаженный ручей на улице Бак»; улица Бак пересекает самое сердце предместья Сен-Жермен под прямым углом к Сене. Под «блаженным ручьём» разумеется сточная канава, которая до новейших времён тянулась посередине улицы.]

[Примечание 7: «Добрый святой Людовик»; во Франции весьма принято давать лавке имя какого-нибудь святого, знаменитого лица либо чего-нибудь связанного с ремеслом или местоположением дома, которому она как бы посвящается; так встречаются вывески: «У Жанны д’Арк», «У Доброй покупки», «У Лувра», «У несокрушимого младенца», «У Мадлен».]

[Примечание 8: qu’on следует понимать так, как если бы стояло sans qu’on.]

[Примечание 9: peu s’en fallait que Madame Lopinot ne se signât — госпожа Лопино чуть было не перекрестилась.]

[Примечание 10: après boire; французский инфинитив после предлога нередко передаётся по-русски оборотом с деепричастием.]

Это вовсе не входило в расчёты Габриэль-Огюст-Элианы. Она охотно удовольствовалась бы маркизом; а так как каждому из нас суждено играть на свете какую-нибудь роль, то она отдавала предпочтение роли маркизы.

Эта девочка, привыкшая смотреть на проезжавшие мимо коляски так же, как крестьянские ребятишки смотрят на ласточек в небе, жила в непрестанном ослеплении. Склонная, как все юные девушки, к восторгам, она поклонялась всему, что её окружало: особнякам, лошадям, нарядам, ливреям. В двенадцать лет знатное имя уже завораживало её слух; в пятнадцать она прониклась глубоким почтением к тому, что называют Сен-Жерменским предместьем, то есть к этой несравненной аристократии, которая по праву рождения считает себя выше всего человеческого рода.

Когда ей пришла пора выходить замуж, первая мысль её была о том, что счастливый случай может ввести её в те особняки, чьи каретные ворота она созерцала, посадить рядом с этими блистательными знатными дамами, на которых она не смела поднять глаз, приобщить к разговорам, казавшимся ей остроумнее лучших книг и занимательнее лучших романов.

«В конце концов, — думала она, — не такое уж великое чудо нужно, чтобы передо мной опустилась эта непреодолимая преграда. Довольно, чтобы моё лицо или моё приданое покорили какого-нибудь графа, герцога или маркиза».

Честолюбие её прежде всего метило в маркизский титул, и не без причины. Есть герцоги и графы недавнего происхождения, которых в предместье не принимают; тогда как все маркизы без исключения — старинной породы, ибо со времён Мольера их больше не производят.

Я полагаю, что, предоставь её самой себе, она и без диогенова фонаря отыскала бы человека, какого желала себе в мужья. Но она жила под крылом матери, в глубоком уединении, куда г-н Лопино время от времени являлся предлагать ей руку стряпчего, нотариуса или биржевого маклера. До 1829 года она с презрением отвергала все партии. Но однажды утром она заметила, что ей уже пробило двадцать пять, и внезапно вышла замуж за г-на Мореля, владельца железоделательных заводов в Арланже. Это был превосходный человек из простого звания; она полюбила бы его, как маркиза, если бы только успела. Но он умер 31 июля 1830 года, через шесть месяцев после рождения дочери. Прекрасная вдова была так возмущена Июльской революцией, что почти забыла оплакать мужа. Хлопоты по наследству и заботы о заводах удерживали её в Арланже до холеры 1832 года, которая в несколько дней унесла у неё отца и мать. Тогда она вернулась в Париж, продала «Доброго святого Людовика» и купила себе особняк на улице Сен-Доминик, между графом де Прё и маршальшей де Ланс. Она поселилась с дочерью в новом доме и не без тайной радости увидела себя хозяйкой особняка благородного вида, между графом и маршальшей. Мебель у неё была богаче, чем у соседей, оранжерея просторнее, лошади лучшей породы, а экипажи мягче на ходу. И всё же она охотно отдала бы оранжерею, мебель, лошадей и экипажи за право хоть немного быть соседкой по-настоящему. Стены её сада были не выше четырёх метров, и в тихие летние вечера она слышала разговоры то у графа, то у маршальши. К несчастью, участвовать в этих беседах ей не дозволялось. Однажды утром садовник принёс ей старого какаду, которого поймал на дереве. Она зарделась от удовольствия, узнав попугая маршальши. Она никому не захотела уступить радость вернуть прекрасную птицу её хозяйке и, рискуя изранить руки клювом, сама отнесла её обратно. Но на пороге её принял толстый управляющий и с достоинством поблагодарил. Несколько дней спустя дети графа де Прё закинули на её клумбы совсем новый мяч.

Боязнь снова получить благодарность из рук управляющего заставила её отослать мяч графине через одного из своих слуг, приложив письмо весьма остроумное и самой аристократической складки. Ответил ей воспитатель детей, сущий педант. Красавица-вдова — а она была тогда в полном расцвете красоты — осталась ни с чем при всех своих попытках к сближению. Иногда, вечером, возвращаясь домой, она говорила себе: «Как нелепо устроена судьба! Я имею право входить в дом № 57 сколько мне угодно, а в № 59 или № 55 мне не дозволено проникнуть и на четверть часа!» Единственными её знакомыми в свете фобура были несколько должников её отца, у которых она, разумеется, не собиралась просить денег. В награду за такую деликатность эти почтенные особы иногда принимали её по утрам. К полудню она уже могла снимать выездное платье: все её визиты были сделаны.

Управляющий заводом вырвал её из этой нестерпимой жизни, напомнив о делах. Приехав в Арланж, она нашла там то, чего напрасно искала по всему Парижу: ключ к фобуру Сен-Жермен. Один из её соседей по деревне уже три месяца держал у себя в гостях маркиза де Керпри, капитана 2-го драгунского полка. Маркизу было лет сорок; офицер он был плохой, зато умел жить в своё удовольствие, ещё не сдавал, словно был застрахован от старости, и славился долгами, дуэлями и любовными проделками. Впрочем, богат он был своим жалованьем, то есть беден до крайности.

«Вот он, мой маркизат!» — подумала красавица Элиана. Она принялась обхаживать маркиза, и маркиз не поставил ей этого в вину. Два месяца спустя он послал прошение об отставке в военное министерство и повёл к алтарю вдову господина Мореля. Согласно закону, объявление о браке было вывешено в общине Арланж, в десятом округе Парижа и в последнем гарнизоне капитана. В свидетельстве о рождении жениха, составленном во времена Террора, значилась только простая фамилия Бенуа; но к нему приложили акт, удостоверявший по общему свидетельству, что, сколько люди помнят, господин Бенуа был известен как маркиз де Керпри.

Новая маркиза начала с того, что отворила свои гостиные для соседнего Сен-Жерменского предместья: ведь это предместье простирается до самых границ Франции.

Ослепив роскошью всех окрестных дворянчиков, она пожелала поехать в Париж и взять реванш у прошлого; о своём намерении она сказала мужу. Капитан нахмурился и объявил прямо, что ему в Арланже недурно. Погреб был хорош, кухня приходилась ему по вкусу, охота великолепна; большего он не требовал. Сен-Жерменское предместье было для него страной столь же новой, как Америка: там у него не было ни родных, ни друзей, ни знакомых.

— Боже правый! — воскликнула бедная Элиана. — Надо же было мне попасть на единственного маркиза на земле, который не знает Сен-Жерменского предместья!

Это было не единственное её разочарование. Скоро она заметила, что муж четыре раза в день пьёт абсент, не считая ещё одного напитка, именуемого вермутом, который он выписал из Парижа для собственного употребления. Рассудок капитана не всегда выдерживал эти повторные возлияния, и, выходя из здравого смысла, он чаще всего входил в ярость. Его вспышки не щадили никого, даже Элиану, и она наконец вполне искренно стала желать, чтобы ей перестать быть маркизой. Это событие наступило скорее, чем она надеялась.

Однажды капитан хворал за то, что накануне уж чересчур хорошо себя вёл. Голова у него была тяжела, глаза воспалены. Сидя в самом большом кресле гостиной, он уныло приглаживал длинные рыжие усы. Жена, стоя у самовара, одну за другой наливала ему огромные чашки чаю. Слуга доложил о господине графе де Керпри. Капитан, несмотря на всю свою хворь, резко вскочил.

— Разве вы не говорили мне, что у вас нет родных? — спросила Элиана, немного удивлённая.

— Я за собой никакой родни не знал, — отвечал капитан, — и пусть меня чёрт возьмёт... Впрочем, увидим. Просите!

Капитан презрительно усмехнулся, когда увидел, что вошёл молодой человек лет двадцати, почти детской красоты. Росту он был среднего, но так хрупок и тонок, что можно было подумать: он ещё не совсем вырос. Продолговатые голубые глаза его озирались с какой-то дикой робостью. Увидев красавицу Элиану, он зарделся, как персик, налившийся у солнечной стены. Голос у него был мягкий, свежий, чистый, почти женственный. Когда бы не тёмные усики, тонко обозначившиеся над губой, его можно было принять за девушку, переодетую мужчиной.

— Сударь, — сказал он капитану, вполоборота обращаясь к Элиане, — хотя я не имею чести быть вам известным, я пришёл говорить с вами о семейных делах. Разговор наш будет долог; в нём, без сомнения, найдутся утомительные главы, и я боюсь, как бы сударыне не стало скучно.

— Напрасно боитесь, сударь, — отвечала Элиана, выпрямившись с достоинством. — Маркиза де Керпри желает и обязана знать все семейные дела; а так как вы родственник моего мужа...

— Этого я ещё не знаю, сударыня; но мы скоро решим этот вопрос, и при вас, раз вы того желаете и сударь, по-видимому, не возражает.

Капитан слушал с оторопелым видом, не слишком понимая, в чём дело. Молодой граф повернулся к нему, словно намереваясь вызвать его на объяснение.

— Сударь, — сказал он, — я старший сын маркиза де Керпри, которого знает всё Сен-Жерменское предместье и чей особняк находится на улице Сен-Доминик.

— Какое счастье! — необдуманно воскликнула Элиана.

На это восклицание граф ответил холодным, церемонным поклоном и продолжал:

— Сударь, так как мой отец, мой дед и мой прадед были единственными сыновьями и в нашей семье никогда не существовало двух ветвей, вы извините изумление, охватившее нас в тот день, когда мы узнали из газет о женитьбе некоего маркиза де Керпри.

— Стало быть, я не имел права жениться? — спросил капитан, потирая глаза.

— Я этого не говорю, сударь. У нас дома, кроме родословного древа, хранятся все бумаги, удостоверяющие наше право носить имя Керпри. Если вы наш родственник, чего я искренне желал бы, то, не сомневаюсь, и у вас найдутся какие-нибудь семейные документы.

— К чему? Бумажный хлам ничего не доказывает, а кто я таков — всем известно.

— Керпри?.. Керпри? С чего вы взяли Керпри?

Глава вторая

II