Флорентийский сказочник — фрагмент

Тебе, дороже которой нет у меня на свете человека, вновь, пять лет спустя, подношу я эту книгу — приведённую в новый порядок и, как видишь, изрядно разросшуюся объёмом, а немного, осмелюсь сказать, и достоинством.[1] Осмеливаюсь сказать, что достоинства в ней прибавилось, не боясь согрешить нескромностью: ведь вина из моей бочки здесь нет ни капли, хотя труда я положил немало. Ты заметишь, что число тосканских сказок сильно возросло: большая часть новых — дар Неруччи. Но больше всего книга прибавила за счёт примечаний. В них ты снова найдёшь все миланские сказки, составлявшие мой «Миланский сказочник»[2] и «Паралипомены к Миланскому сказочнику»,[3] теперь поставленные рядом — или, вернее, под флорентийским вариантом, чтобы легче было их сличать: ведь и тот сборник, составленный у тебя на глазах, должен был выйти под твоим покровительством.

Кроме того, в примечаниях ты найдёшь несколько прихотливых отступлений, немного филологических наблюдений, множество сопоставлений и множество цитат. Я привёл там целиком длинные отрывки из книг довольно редких и таких, какие не всякий охотно станет перелистывать. Конечно, я мог бы сделать больше, а может быть, и лучше; но мне не хотелось придавать «Сказочнику» по преимуществу учёный вид и нарочно ходить на охоту за параллелями: я приложил только те, что за эти годы отмечал себе по ходу чтения. Сколько ещё нашлось бы теперь таких, на какие я наткнулся уже во время перепечатки![4]

Так отчасти снимается один из упрёков, обращённых Д’Анконой к бедному «Флорентийскому сказочнику» в «Новой антологии». Вот и исполнено наполовину его желание видеть больше сопоставлений. Впрочем, признаюсь тебе, я прибавил их вовсе не затем, чтобы последовать его советам, а только потому, что не могу держать перед глазами корректурные листы и не расшивать их узорами. Здесь, не имея возможности обновлять самый текст, что-либо к нему прибавлять или в нём изменять, я мог лишь украсить его примечаниями, а примечания снабдить приписками. Насколько я тут не знал меры, ведомо Издателю: он увидел, как предполагаемый объём книги вырос вдвое; его терпимость и уступчивость удивляют меня не меньше, чем вызывают благодарность.[5]

Д’Анкона порицал меня ещё и за то, что я записывал сказки стенографически, без всякой ретуши; по его мнению, мне следовало поступать, как братья Гримм, да и ещё бог знает кто.

Но я не пожелал этого: я люблю поступать по-своему, ибо за дело берусь лишь тогда, когда зрелым образом обдумаю, что надлежит делать; претит мне ползти по немецким прописям, да и чужим примерам следовать я не привык, особенно когда они мне не подходят. Я хотел дать сказки такими, какими они были мне рассказаны, — и на то была своя причина. Конечно, мне было бы легче пересказывать их, заново перекроив всю речь; мало того: чем больше внёс бы я в работу своего, тем проще она мне далась бы и тем меньше показалась бы нудной. Но мне было важно в точности запечатлеть, как простонародье складывает фразу и связывает мысль с мыслью; а цели этой я не достиг бы, если бы стал от себя подкрашивать рассказ — лёгкой ретушью, оттенком, тонкой дымкой, малой заменой или поправкой. Замысел мой не портился от того, что слова флорентийского говора я приводил к общелитературному виду; но малейшая прибавка или перемена в самой речи свела бы его на нет. Неруччи, думающий иначе и ставивший себе иную цель, иначе поступил, записывая свои сказки. Я благодарен ему за то, что он пополнил мой том; сказки, даже собранные таким способом, драгоценны; однако его способ я не считаю лучшим, чем мой, и предпочесть его своему не могу: доказательство тому — я, со своей стороны, остаюсь при своём[6]. Что же до живости, задора и наглядности, которые, по словам Д’Анконы, составляют общий и постоянный признак флорентийской речи и которые, опять-таки по его словам, редко проступают в этой книге, — тут нашлось бы что возразить. Было бы и криво, и глупо думать, будто всякий флорентиец, по одной лишь той причине, что он флорентиец, говорит живо, с задором и наглядно. Эти качества редки во Флоренции, как и повсюду; и даже тот, кто одарён ими щедрее других, выказывает их лишь от времени до времени — во Флоренции, как и повсюду. Если бы красноречие и сила слова не были даром, отпущенным немногим, они не казались бы всем народам чем-то божественным и не чаровали бы людей, не владели бы их умами и сердцами, как мы видим это изо дня в день. Ради бога, не будем впадать в простодушные восторги Джулиани и прочих; восторги эти насквозь ложны. Многие, и притом люди вовсе не заурядные, смеялись надо мной за то, что я, как им кажется, потратил время на эти труды. Я не стану тратить его ещё и на доказательство их пользы.

Зато радуюсь я тому, что поданный мною пример и мои увещания побудили многих с любовью собирать сказки и новеллы, ходящие среди простого итальянского народа; и с особенной похвалой назову господ Доменико Джузеппе Бернони, выпустившего небольшой томик на венецианском наречии, и Джузеппе Питре, издавшего обширное собрание на сицилийских говорах. И у меня, скажу в скобках, есть немалое собрание таких сказок — несколько сотен на наречиях южных провинций, переданных мне разными друзьями и благожелателями. Ещё больше радуюсь я, зная, что этим порадовал тебя — тебя, кого так люблю. Счастлив буду я, если, когда я уже отстрадаю своё, а ты ещё будешь цвести и жить счастливо, ты порою снова с любовью возьмёшь в руки эту книгу и повторишь простосердечную молитву, записанную на рукописи «Цвета философов и многих мудрецов», что хранится во флорентийской библиотеке Риккардиане:

(В восьмую долю листа: 120 страниц, да ещё четыре ненумерованные, где помещены титульный лист и посвящение.) В начале и в конце стояли два предуведомления; я привожу их ниже, заметив только, что, соединяя «Миланские сказки» с «Флорентийскими», я счёл за лучшее не перепечатывать трёх сказок, находившихся в примечаниях к первым: одной тосканской, озаглавленной «Монастырь монахинь Фоттиккьяте»[i], и двух неаполитанских — «Хочу-сделать, Сделал и Поди-меня-вытри» и «Цирюльник». Больше я ничего не выпустил, а взамен прибавил несколько миланских сказочек, прежде не печатавшихся. Вот теперь оба предуведомления.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

(Напечатано в начале «Миланских сказок».)

Уже несколько лет я собираю народные сказки и сказочки. До сих пор я всё только копил материал, намереваясь впоследствии издать всё вместе, сближая и сличая разные варианты одного и того же рассказа — разные и по говору, и по тому, как в них развивается тема. Теперь же, обдумав дело основательнее, я решил печатать порознь сказки, собранные на каждом отдельном наречии. Труд сличения и сравнения я откладываю до времени: для него надобен наперёд большой запас материала, а одному добыть такой запас едва ли возможно. Если мне самому никогда не доведётся исполнить это, рано или поздно моё место займёт другой, счастливее меня; и мне зачтётся уже то, что я облегчил ему работу.

Начинаю с того, что выпускаю в свет малую горсть ломбардских сказок, шутливых историй и сказочек, собранных в самом Милане и в его сельской округе. Я записывал их стенографически в ту пору, когда их рассказывали крестьянки, работницы, служанки; потом переписывал, не считая себя вправе изменить хоть слог в простодушной первоначальной речи. Не вычеркнул ни одного повтора, ни одной словесной набивки; не восполнил ни одного пропуска. Я почёл бы преступлением тронуть что бы то ни было, даже там, где мог с основанием думать, что исправил бы к лучшему.

При всей доброй помощи нескольких друзей я не могу уверить себя, будто не допустил никакой ошибки: ведь всегда величайшая дерзость — браться за говор, ни одного слога которого не слыхал до шестого пятилетия своей жизни. Но там, где никто ничего не делает, тот, кто берётся первым, пусть и делает лишь посредственно, имеет, быть может, право хотя бы на малое снисхождение. Быть может! А быть может, и дерзость его заслуживает примерной взбучки и наказания.

О пользе подобного труда для сравнительной мифологии, для изучения сказок и новелл и для филологии считаю излишним говорить: не думаю, чтобы нашёлся на свете человек, который стал бы её оспаривать. Я избавляю читателя от длинных примечаний о происхождении и судьбе каждой новеллы или сказки; хочу только заявить, что этими двадцатью восемью рассказами вовсе не притязаю ни на то, будто дал все устные предания Ломбардии, ни на то, будто представил лучший вариант каждого из собранных преданий. Я отлично знаю: такая работа из тех, где сколько ни сделай, всё равно останется сделать столько же и ещё больше.

Флоренция, 23 марта 1870 года.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

(Напечатано прежде в конце «Миланских сказок».)

Завершая ныне это издание, начатое более двух лет назад, я счёл бы себя изменившим долгу, священной обязанности, если бы не поместил здесь благодарственного слова глубокоуважаемому коммендатору Дзамбрини: его доброте и благосклонности я обязан тем, что смог довести этот труд до конца. Пусть достойнейший человек примет эту публично высказанную благодарность как свидетельство моей не мимолётной признательности. О самом труде скажу: я им далеко не доволен. Принимаясь за него, я знал, что не в таких условиях нахожусь, чтобы исполнить его как следует; начиная печатание, я знал, что сделал вещь посредственную; теперь же ещё яснее вижу недостатки книги. На могиле римского ваятеля Фламинио Вакки, в Пантеоне Агриппы, начертано: «Ни одним из дел рук своих он не был доволен»[ii]. Я отчасти похож на Вакку и охотно признаю, что всякое моё сочинение стоит немного; и никогда не стану дожидаться, пока другие откроют мне его огрехи, чтобы самому их заметить. Но повторю то, что говорил, приступая к печатанию этого собрания миланских сказок: «Там, где никто ничего не делает, первый, кто берётся за дело, пусть даже делает лишь посредственно, имеет, быть может, право хоть на некоторое снисхождение». Особенно жду этого снисхождения от миланцев. Понятно, что, стенографически записывая эти сказки, я иной раз мог понять их не так; что, переписывая, часто ошибался; что и правописание не везде верно. Повторяю: я не слыхал ни единого слога миланской речи, пока мне не минуло двадцать пять лет. Быть может, даже наверное, мне не попались лучшие миланские сказительницы; быть может, рассказывая при мне, эти люди считали себя обязанными облагородить свой рассказ, придать ему более чинный, едва ли не придворный склад, — больше, чем делают это обычно на посиделках или перед кучкой ребятишек, все до единого миланцев (ведь, рассказывая, речь всегда хоть немного приподнимают: и в Милане, и в Неаполе, и в Тоскане, и где угодно). Но я буду весьма рад, если какой-нибудь подлинный амвросианец, коренной миланец, чтобы показать мне, как следовало это сделать, захочет взять на себя подобный труд. Я не притязал ни на что, кроме того, чтобы подать пример; я считаю себя лишь предшественником. Счастлив буду, если сумею пробудить в других любовь к этим исследованиям.

По крайней мере, доказательством полной общности интересов и занятий у всех итальянцев, глубокого чувства, каким разные области любят друг друга, и того, что каждая из них почитает своим даже самое особенное достояние прочих, — послужит этот факт, ещё несколько лет назад невозможный: неаполитанец, уроженец самого Неаполя, выпустил в свет первый сборник миланских притч и небылиц.

Рим, 15 июня 1872 года.

[i] Либрехт замечает: «Это не что иное, как перешедший в народ вариант сказки у Страпаролы: ночь девятая, сказка четвёртая (сравните: Дэнлоп — Либрехт, страница 497, к Морлини, номер 726; у Пфейффера, “Германия”, том первый, страница 270, “О живописце с красавицей женою”)». — Сравните также Саккетти, новелла восемьдесят четвёртая, о сиенском живописце, и прочее.

[ii] Это тот самый Вакка, что изваял одного из львов, стоящих под лоджией Ланци во Флоренции. Вот эпитафия целиком:

БОГУ ВСЕБЛАГОМУ И ВЕЛИЧАЙШЕМУ

ФЛАМИНИО ВАККЕ,

РИМСКОМУ ВАЯТЕЛЮ,

КОТОРЫЙ НИ В ОДНОМ ИЗ СОЗДАННЫХ ИМ ТРУДОВ

НЕ БЫЛ ДОВОЛЕН СОБОЙ.

[3] Напечатаны они были в болонском журнале «Пропуньяторе»; отдельных оттисков было выпущено около тридцати. Всего там было три новеллы: «Хвост», «Госпожа и служанка», «Кухарь». Две последние здесь перепечатываются, первая вошла в другую мою работу, выходящую в свет одновременно с настоящей, под заглавием:

«Двенадцать помильянских сказок

с вариантами из Авеллино, Монтеллы, Баньоли,

Милана, Тосканы, Лечче и прочих мест,

с пояснениями

Витторио Имбриани.

Неаполь.

Книжная лавка Деткена и Рохолля,

площадь Плебисцита,

1876».

К «Паралипоменам» было предпослано предуведомление, помеченное: Рим, 10 февраля 1873 года, — в нём говорилось:

«Когда прошлой осенью меня занесло в Ломбардию, всего на несколько дней, мне всё же довелось записать нижеследующую сказку и две маленькие новеллы; возможностью напечатать их здесь, как первое приложение к “Миланским сказкам и новеллам”, я обязан благожелательной дружбе почтенного коммендатора Дзамбрини. Надеюсь когда-нибудь прибавить к ним и другие, черпая из того неиссякаемого родника, каким остаётся народное предание. Тем, кто занимается подобными исследованиями и желал бы иметь больше сопоставлений, укажу на статью профессора Феличе Либрехта, немецкого переводчика “Пентамерона”, в “Гейдельбергских литературных ежегодниках”; сорок пятый номер за 1872 год. Учёный мифолог, разбирая именно мою публикацию, приводит к каждой сказке или новелле немалое число параллелей и аналогий». И так далее, и так далее, — далее приводились параллели, указанные Либрехтом к сказке «Эль Тредезин»; смотри страницу 340 настоящего тома.

[4] Здесь я хотел бы лишь указать, что новелла Ландо, упомянутая на странице 113 в четвёртом примечании к Новелле седьмой и обработанная также Фиренцуолой, встречается, с некоторыми изменениями, и у Бебелия: — «У одного аугсбургского горожанина была сорока, выученная человеческой речи. Часто слышала она, как слуга выкликал, что хозяйское вино продаётся по четыре денария, и сама стала кричать то же. Но однажды ночью виноградные лозы сильно пострадали от заморозка, и на другой день вино подорожало на два денария; сорока, однако, всё равно кричала: вино по четыре денария. Оттого к дому хозяина сбежалось множество народу — купить вина, которое в других местах продавали уже за шесть денариев, — и люди с бранью пристали к нему за то, что он не отпускает вина по объявленной цене. Рассердился хозяин и швырнул сороку в грязь. А выбравшись, видит она: идёт к ней боров, весь в грязи и навозе. — И ты, никак, выкликал вино по четыре денария? — спросила его сорока. Ведь она подумала, что и борова, как её саму, бросили в грязь за то, что он выкликал вино по четыре денария». —

К странице 313 я охотно прибавил бы следующий пример приговора, произнесённого самим виновным себе же во вред.

Рассказывает Лодовико Доменики в «Фацетиях»: — «Французский король Людовик Десятый, задав пир своим баронам, сказал, что король английский, его дядя, писал к нему и спрашивал его мнения: какого наказания заслуживает слуга низкого звания, предавший своего знатнейшего господина.

[5] Издание вышло весьма исправным.

Пишут они порой и такую прибаутку:

ЛЮДОЕД.