Голова гадюки — фрагмент

Глава первая

Он торопливо сгреб несколько монет, лежавших перед ним, сунул их в карман и тяжёлой поступью пошёл за слугой в соседнюю комнату.

Там его ждала женщина, вполне похожая на ту, какую описал игрок. В ней было что-то одновременно приниженное и дерзкое, смиренное и самонадеянное: вид служанки, которая распоряжается, как хозяйка. На ней было скверное ситцевое платье, купленное по нескольку сольдо за метр, а от холода этой зимней ночи она закуталась в меховую накидку ценой в тысячу лир. Голову она повязала шерстяным платком, но теперь, сняв его в тёплой комнате, показывала густые волосы, чёрные, как вороново крыло, уже во множестве прошитые серебряными нитями. Жалкие остатки грубоватой, деревенской красоты тонули в тучности, раздувавшей ей щёки, и в кожной сыпи, от которой они багровели. Глаза, чёрные, как волосы, смотрели смело, любопытно, испытующе и неприятно. Голос у неё был сильный, мужской; тонкие губы слишком большого рта то и дело обнажали белые, крепкие зубы.

На толстой короткой шее лежала нитка гранатов с круглой золотой застёжкой величиной с большой палец; коренастые, короткие руки с приплюснутыми ногтями были унизаны кольцами.

Едва увидев входящего господина Лограве, женщина воскликнула:

— Скорее, скорее, синьор Лоренцо... Ступайте домой... Вашей жене совсем худо.

— Хуже, чем было, когда я уходил?

— Куда хуже.

— Это она тебя послала?

— О нет... Она уж и говорить почти не может. Да она бы и не посмела...

— Так это тебе самой пришла в голову прекрасная мысль разыскивать меня здесь?

— Нет, синьор: это доктор велел.

— Доктор!.. В моём доме в такой час доктор?

— А как же. Вчера вечером он нашёл, что дело принимает слишком дурной оборот, и сказал: если больной ночью станет хуже, посылайте за мной. Монахиня разбудила меня около часу: ей показалось, что синьора вот-вот отойдёт... Мы послали за доктором, он приехал без промедления и очень удивился, увидев, что хозяина дома нет.

Лоренцо повёл широкими плечами, давая понять, что удивление доктора его нисколько не трогает.

— Доктор и сестра столько мне наговорили, что я решилась прийти сама.

— Почему именно ты?

— Потому что ни слуга, ни привратник, зная прелестный нрав вашей милости, не осмелились взять это на себя.

Кровь бросилась Лоренцо в лицо; он сжал кулаки и погрозил кому-то в пустоту.

— Болваны! ослы! трусишки! — воскликнул он. — Что я, дьявол, что ли?.. Ну что ж, раз уж вы пришли, Марианна, ступайте обратно и возвращайтесь домой!

— А вы? — спросила женщина, пристально глядя ему в глаза.

— Я?.. Я сделаю, как мне вздумается.

— Ах, Лоренцо! — сказала Марианна уже с новой, почти домашней прямотой. — Одумайся! Твоя жена умирает!

— Что скажут люди, если тебя не будет у её изголовья, если узнают, что в эту минуту ты играл в притоне?

Переход сперва на «вы», а потом и на «ты» явно покоробил Лограве; он быстро оглянулся, испугавшись, не услышал ли кто-нибудь. Но они были одни. Он скрыл своё неудовольствие и ответил, беспокойно водя туда и сюда маленькими глазами:

— Мне-то что за дело до того, что скажут люди!.. Впрочем, я приду.

— Сейчас?

— Да.

— Со мной?

— Нет; уйти, не сказав товарищам ни слова, было бы невежливо. Да и кроме того, у меня есть кое-какие обязательства... Ступайте, ступайте; через десять минут я буду дома.

— Верно?

— Вернее некуда.

— Не обманите.

— Нет.

— И поскорее...

— Я уже сказал: да, — оборвал её Лоренцо с грубым нетерпением.

Марианна снова покрыла голову платком, плотнее запахнула вокруг себя накидку, которую было расстегнула и дала ей сползти с плеч, и ушла, больше не прощаясь.

Лоренцо вернулся в игорную комнату.

— Мы сохранили тебе место, — сказали ему игроки, указывая на пустой стул, с которого он недавно поднялся.

— Хорошо!.. благодарю! — ответил Лоренцо, садясь. — Ещё одна сдача — и ухожу... как раз успею проиграть и эти последние гроши.

И он снова выложил на сукно горсть монет, которую, уходя, сунул было в карман. Он продолжал проигрывать; потом стал играть в долг. Было семь часов утра, когда игра прекратилась, и Лоренцо Лограве поднялся из-за стола, проиграв две тысячи лир, принесённые с собой, да ещё пять тысяч, которые предстояло уплатить. Он шёл медленно, хотя колкий воздух зимнего утра сам понуждал прибавить шагу. Он отпер дверь своим ключом и вошёл. Всё было темно и тихо. Не зажигая огня, он прошёл через переднюю, прихожую, гостиную и неслышно остановился у двери спальни. Широкие занавеси спускались вокруг кровати и скрывали её от глаз; в ногах стоял столик, покрытый нарядной скатертью, а на нём — распятие между двумя зажжёнными свечами.

Глава вторая

Никто не подавал признака жизни, ничто не шевелилось; Лоренцо показалось, что комната совсем пуста, и он сделал несколько шагов вперёд. Тогда справа, от молитвенной скамеечки, поднялась женщина, вся в чёрном: она молилась. Это была монахиня, оставленная для ночного бдения.

— Ну что? — спросил Лоренцо тихо, почти нерешительно.

Монахиня пристально посмотрела ему в лицо и холодно ответила:

— Она умерла.

II

Когда Марианна вернулась, врач сказал ей, что если муж умирающей задержится ещё на полчаса, то уже не застанет её в живых; затем, так как помочь несчастной было уже невозможно, он ушёл.

Умирающая казалась забывшейся. Лёгкое, но торопливое дыхание выходило из её истончённых, сухих, посиневших, полуоткрытых губ; руки машинально шарили по простыне; сомкнутые веки так глубоко запали в глазницы, что можно было подумать: под ними уже нет глаз; открытый лоб, с откинутыми назад волосами, казался огромным, а исхудалое лицо — не больше личика ребёнка. Сестра милосердия, склонившись над агонизирующей, смачивала ей виски и губы полотняной тряпицей и читала молитвы над отходящими.

— Всё так же? — спросила Марианна, только чтобы что-нибудь сказать.

— Хуже, — отвечала монахиня. — А муж придёт?

— Да.

В эту минуту лежавшая открыла глаза. Зрачки её, уже затянутые смертной тенью, блуждали туда и сюда без всякого сознания; но, встретив широкое красное лицо Марианны, ожили и приняли выражение отвращения, злобы и вместе с тем страха.

— Прочь!.. прочь эту! — пролепетала несчастная. — Мало она мне ещё зла сделала?

Марианна поспешно отступила назад, прячась за занавесями от взгляда больной, и шепнула монахине:

— Всё тот же бред... Она уже не узнаёт людей, к которым была привязана.

Монахиня ничего не сказала.

Взгляд умирающей остановился на колыбели у окна. Сознание и разум вполне вернулись к этому существу, уже готовому угаснуть.

— Сын мой! — сказала она голосом немного более крепким. — Я хочу его видеть.

— Ребёнка здесь нет, — сказала монахиня.

— Где он? где? Его у меня похитили?

Голова её заметалась на подушке, руки ещё беспокойнее зашарили по одеялу.

— Успокойтесь, милая Луиза, — прибавила сестра. — Ребёнок там, спит с кормилицей.

— Ах, кормилица! — прошептала умирающая. — Знаю, его отдали кормилице... Кормилица унесла его от меня.

— Нет, нет, будьте спокойны, он там, рядом; поверьте моему слову.

— Хочу видеть его... хочу видеть.

Она забилась сильнее; голос её окреп, слабый румянец поднялся к щекам и странно выделялся на желтизне лба.

— Потерпите, — сказала монахиня, кладя ей на лоб ледяной платок. — Малютка спит.

Но умирающая металась всё беспокойнее.

Монахиню тронул этот отчаянно-молящий голос, с каким бедняжка произнесла свои слова; она обернулась и шепнула Марианне в темноту:

— Утешим её, бедную душу!.. Велите принести ребёнка сюда.

Марианна мгновение постояла, словно колеблясь, потом чуть повела плечами и вышла, не сказав ни слова.

— Сын мой!.. сын мой... — продолжала восклицать умирающая стонущим голосом.

— Придёт, придёт, — сказала ей монахиня. — За ним пошли... Успокойтесь; с минуты на минуту будет здесь и ваш муж.

Наконец дверь отворилась, и вошла сонная кормилица, сердитая на вид; на руках у неё, туго завёрнутый в пелёнки, был младенец всего нескольких дней от роду; он тоже постанывал — почти так же, как его мать в своей агонии.

Глаза умирающей вспыхнули последним огоньком жизни. Несчастная сделала усилие приподняться, поднять руки и протянуть их к ребёнку; но не смогла ни того, ни другого: голова снова упала на подушку, руки — на одеяло.

Монахиня взяла ребёнка у кормилицы и поднесла к глазам матери. Это был жалкий крошечный младенец, совсем крохотный, с закрытыми глазами, весь в морщинках, с желтоватой кожей; и всё не умолкал его тихий стон, выдававший непрестанное недомогание.

Умирающая пролепетала с безмерной тоской:

— Поцеловать его!

Сестра милосердия поднесла страдальческое личико ребёнка к губам умирающей.

— О сын мой! — прошептала несчастная мать. — Оставить тебя... в руках у... О Боже милостивый!.. Поручаю его... Молитесь...

Последний умоляющий взгляд она обратила к монахине; губы перестали целовать и говорить; лёгкая судорога пробежала по всему телу бедняжки, и со вздохом голова склонилась на плечо.

Монахиня передала ребёнка кормилице.

— Возьмите, унесите его туда... У этого невинного больше нет матери!

В створках двери показалось румяное лицо Марианны.

— Кончено? — спросила она.

Глава третья

— Да, — ответила монахиня и тотчас же, благоговейной рукой, сомкнула умершей глаза и губы, уложила её голову на подушки, сложила руки поверх одеяла и вложила между ними распятие, шепча молитвы.

Марианна медленно приблизилась, как будто с почтением к покойнице; мгновение смотрела на неё взглядом, выражение которого трудно было бы определить, но уж, конечно, не скорбным, и затем холодно сказала:

— Отмучилась... Да ведь она никогда не отличалась крепким здоровьем... Не следовало выдавать её замуж... Да и сын её, не думаю, чтобы выжил...

— Будет то, что Богу угодно, — сухо перебила монахиня.

— О, вы правы, милая сестра! — воскликнула Марианна голосом елейного благочестия. — Бог лучше нас знает, что Ему делать. Он даёт жизнь и отнимает её, и надо покоряться Его святой воле.

Она вдруг переменила тон и с показным негодованием прибавила:

— Но этот синьор Лоренцо, право, непростителен... Даже не пришёл проститься с нею в последний раз.

Монахиня ничего не ответила: поставила у изножья кровати столик с распятием и свечами, придвинула скамеечку для коленопреклонения и стала молиться.

— Дорогая сестра, вам не нужно ли чего-нибудь? — спросила Марианна, стараясь придать голосу как можно больше мягкости и вкрадчивости.

— Нет, благодарю вас, — ответила монахиня, даже не обернув головы. — Я останусь здесь молиться, пока не придёт моя товарка сменить меня.

— Прекрасно... Ваши молитвы — цветок милосердия для этой бедной души... Я и сама охотно помолилась бы здесь вместе с вами... но я устала... Несколько ночей не смыкала глаз... а волнения меня совсем разбивают. Пойду прилягу... О, я не усну... тоже буду молиться... но, право, я уже не могу держаться на ногах.

Монахиня, сжав лоб руками, продолжала молиться, не слушая слов Марианны.

Та больше ничего не прибавила и бесшумно выскользнула из комнаты; десять минут спустя она спала крепким сном, как спят люди с душой довольной и спокойной.

III

— Мертва! — повторил Лоренцо, отводя свои злые серенькие глазки от прямого, поднятого на него взгляда сестры милосердия.

— Уже два часа... Хотите взглянуть на неё?..

И, не дожидаясь ответа, монахиня приподняла один из подсвечников, отдёрнула полог и уронила жёлтый свет свечи на лицо умершей.

Великое спокойствие разлилось по этому лицу, принявшему цвет старой слоновой кости; от него веяло той неуловимой торжественностью и святостью, какую смерть сообщает человеческим чертам.

Этой несчастной Провидение не даровало бесценного женского преимущества — красоты: черты лица были неправильны, цвет кожи пепельный, волосы редки, лоб слишком выдавался вперёд и был бугрист, щёки впали, зубам недоставало белизны; одно лишь было в ней достоинство: большое выражение доброты, к которому примешивалась робость слабого существа.

— Луиза! — воскликнул Лоренцо, сделав шаг к постели; но звук этого имени, произнесённого его собственным голосом, как будто поразил его и внушил ему какой-то страх. И от вида этого спокойного мёртвого лица его беспокойные глаза тоже уклонились. Он опустил голову и тихо пробормотал:

— Умерла!.. Бедняжка!

— Хотите услышать последние слова, какие она сказала?

Лоренцо, всё ещё глядя в пол, кивнул.

— Она велела принести ребёнка и, целуя его, шептала: «Поручаю его, поручаю...» Конечно, вам она хотела его поручить.

Лограве метнул на монахиню быстрый злой взгляд.

— Я его отец, — сказал он глухим голосом, — мне не нужно, чтобы его мне поручали... А вас оставили здесь одну? — поспешил он прибавить, чтобы переменить разговор.

— Да.

— Это не годится.

— Таков мой долг, и для его исполнения мне не нужна ни помощь, ни общество.

И она снова стала на колени у скамеечки и принялась молиться. Лограве некоторое мгновение стоял в нерешительности, почти в замешательстве.

— А... экономка? — спросил он затем, ещё более понизив голос.

— Она тоже удалилась, — ответила монахиня, не оборачиваясь.

Вдовец подошёл к камину, где ярко горел огонь, сел и стал смотреть на языки пламени, плясавшие над головнями. Воцарилась глубочайшая тишина. Монахиня неподвижно молилась на коленях; муж покойной неподвижно созерцал разожжённый огонь. У него не нашлось даже лицемерия на одну слезу. Нельзя было сказать, чтобы он чувствовал раскаяние; но тяжёлая досада овладела им: мысль о непоправимом, о том, чего уже нельзя воротить, лежала у него в голове тяжестью. Голова эта, утомлённая бессонной ночью и волнениями игры, время от времени впадала в какое-то забытьё, где мысли путались, оборачиваясь нелепыми образами, как во сне; и, оставаясь всё же бодрствующим, он утрачивал точное ощущение вещей и времени.