«Лисица Спарты» — фрагмент

Глава первая

Среди многочисленных приказчиков большого магазина трикотажных изделий «Адольфо Скотти и К°» синьора глазами искала своего испытанного продавца, Баганеллу: тот знал её вкусы, давал дельные советы, уступал в цене — «уж только потому, что это вы», — и с безукоризненной точностью доставлял ей всё на дом или высылал на виллу. Но Витторина Орнавати никак не могла разглядеть его в этой суете. Управляющий, на минуту оставив прилавок и кассу, поспешил ей навстречу с той предупредительностью, какой заслуживала покупательница столь большого значения, и, сдержанно улыбаясь, поклонился ей и её мужу.

— Ищете Баганеллу, синьора Орнавати? Он взял отпуск на месяц; ему что-то нездоровилось... Но я укажу вам другого молодого человека, вы им останетесь довольны...

— Ах, Чельсо, Баганелле нездоровится! — с жалостливой ноткой сказала Витторина мужу.

— Кому? — отозвался Чельсо Орнавати. — Ах да, очень жаль! Будем надеяться, он поправится...

Он не знал, кто такой этот Баганелла; он курил сигарету и смотрел на одну молодую женщину, чересчур элегантную, которая покупала чересчур тонкие шёлковые кофточки... Но раз человеку нездоровится, справедливо пожелать ему выздоровления; а если бы он и не выздоровел, это ничего бы не изменило. Чельсо Орнавати был любезен и рассеян: он увлекался живописью, музыкой, литературой, философией — ровно в той мере, какая нужна, чтобы ни в чём не преуспеть, — и выкуривал по шестьдесят сигарет в день. В тот день, сопровождая Витторину с виллы в город, он читал в поезде афоризмы Оскара Уайльда; теперь и сам он подыскивал афоризмы, чтобы попробовать свои силы.

— Ты меня подождёшь? — сказала Витторина, следуя за управляющим. — Я недолго.

Чельсо взял стул, который подал ему приказчик, и сел почти за спиной у чересчур элегантной молодой женщины, чтобы сочинить о ней афоризм... Женщина... Серьёзность женщины, разглядывающей шёлковую кофточку... Не трогайте женщину, вошедшую в магазин... Деньги мужчины, превращающиеся в кофточку... Ничего нового в этих замечаниях не было: надо было придумать что-нибудь поистине парадоксальное; например... Но его прервало движение молодой женщины: почувствовав на себе взгляд, она выпрямилась в корсете и тихо вздохнула... «В основе всякой человеческой истории вы найдёте недоразумение...» Чельсо Орнавати дошёл до этого афоризма потому, что подумал: молодая женщина, не видевшая, как он вошёл с Витториной, считает его одиноким. Но афоризм не показался ему достойным печати; нечто подобное уже было сказано.

У самого края прилавка, стоя, скрестив руки на груди, застёгнутый в безукоризненный редингот, на других поглядывал высокий белокурый приказчик; к нему управляющий подвёл Витторину и поручил её, сказав:

— Синьора Орнавати: покупательница весьма важная, Филиппески!

Потом, снова поклонившись синьоре, удалился.

Витторине тотчас показался очень примечательным этот приказчик, с белейшими манжетами и воротничком и с чёрным галстуком, узел которого мог бы возбудить зависть у Джорджа Браммела. В его профиле, в светло-голубых глазах, в линии рта, в форме рук было что-то неопределимое, идущее от воспитания или от породы. Её добрый Баганелла был человек простой и учтивый, терпеливый и опытный, исправная рабочая машина, обширная картотека товаров — и ничего более. Тот же, кого управляющий назвал Филиппески, был молодой человек изящный: Витторина взяла бы его в мужья, не задумавшись, даже с некоторой робостью, потому что он казался ей гораздо серьёзнее, несмотря на афоризмы, чем её Чельсо.

«Он, верно, ничего не смыслит!» — с беспокойством подумала она.

Но он, напротив, знал всё: был сведущ и в шёлке, и в шерсти, и в хлопчатобумажных тканях, и в видах, и в подвидах, и в ценах, и в названиях, и в коробках; он слушал и повиновался; если спрашивали, высказывал своё мнение; умел завернуть в бумагу двенадцать пар чулок так, что получался удобный свёрток; уверенно судил о цветах и прочности. Были у него и свои покупательницы, как у Баганеллы: несколько дам, входя и проходя за спиной Витторины, приветствовали его улыбкой или лёгким наклоном головы...

Откуда он взялся?.. Витторина чувствовала, что мало-помалу, по мере того как её покупки громоздились на прилавке, она начинает изменять славному Баганелле: если бы не эти длинные руки без колец, скользившие по шёлку, как по клавиатуре фортепьяно, не этот узел галстука, не этот великолепный редингот, — словом, если бы не внешние приметы молодого человека, которые в приказчике её досадно смущали, она в конце концов предпочла бы бедному Баганелле этого Филиппески с белейшими манжетами.

— Прикажите отправить всё на виллу! — сказала Витторина, поднимаясь и отходя от прилавка. — Но как можно скорее, прошу вас...

— Сегодня же, через час, — ответил Филиппески, кланяясь.

Витторина направилась к выходу, потом вдруг остановилась.

— Вы ведь не знаете моего адреса, — заметила она, взглянув на приказчика, который шёл следом, чтобы проводить её до порога.

— Это неважно, синьора! — ответил Филиппески.

Синьора прикусила губы... Какая глупость!.. Приказчик был прав: адрес он найдёт у прилавка, у директора... Разве она не значительная покупательница? Разве не покупает она у Адольфо Скотти и К° уже года четыре?

— Чельсо, — сказала она, подходя к мужу. — Я готова. Ты ничего не купишь?..

Чельсо, чуть наклонившись вперёд, беседовал со своего стула с фокстерьером, который сидел на соседнем стуле неподвижно, гордясь красным кожаным ошейником с золочёными бубенчиками и презрительно поглядывая на этого незнакомого ему господина.

— Я? — сказал Чельсо, поднимаясь и лёгким движением указательного пальца полагая конец разговору. — Да, шёлковые чулки...

Филиппески вернулся к прилавку; следуя за ним, Чельсо пробормотал жене:

— Тут уж не до шуток! Твой Баганелла — настоящий джентльмен, каких разве что в Лондоне увидишь!..

— Да это не Баганелла! — поправила Витторина. — Это новый, он приказчиком забавляется...

— Забавляется? — воскликнул Чельсо. — Как бы он не прислал мне штопаных чулок!

На прилавке уже выстроились коробки из белого картона; держа сигарету между указательным и средним пальцами правой руки, Чельсо выбрал несколько пар чулок, потом ему это наскучило, и он сказал Филиппески:

— Впрочем, вы поняли. Пришлите мне дюжину... Я могу на вас положиться?

— Думаю, да, — ответил молодой человек с улыбкой.

— Тогда вместе с вещами, которые отправите моей жене... И благодарю...

Но его перебил голос какой-то дамы, говорившей рядом с ним директору:

— Я не спешу, не спешу... Когда граф закончит...

Чельсо обернулся и увидел маленькую брюнетку: говоря о графе, она глазами указывала на Филиппески; по лицу его скользнула тень, тотчас скрытая под маской любезной улыбки.

— Поняла?.. Он граф! — сказал Чельсо жене, когда они, простившись с Филиппески, направились к выходу. — Нюх у меня верный... Никогда не следует отчаиваться... Час назад я мог бы умереть, так и не увидев графа, который продаёт чулки. Что же милосердный Бог припас мне на нынешний вечер?

— Уф, до чего ты несносен со своими отступлениями! — заметила Витторина.

И у самого порога спросила директора:

— Этот новый приказчик и в самом деле граф?

— Граф Фолько Филиппески; но он желает, чтобы об этом не знали или, по крайней мере, поменьше говорили, — ответил директор. — Синьора Галасси, которая открыла тайну, не умеет молчать...

Синьора Галасси, должно быть, и была та маленькая смуглянка.

— И как же его занесло сюда? — спросила Витторина с любопытством.

Директор пожал плечами.

— Знаете... обстоятельства! — ответил он уклончиво и улыбнулся, желая смягчить слишком короткое слово.

— Карточные потери! — определил Чельсо. — В таком случае лучше уж идти крупье в Монте-Карло.

— Не то у него лицо, — уверенно возразила Витторина. — Скорее какая-нибудь семейная беда.

— Филиппески я не знаю; они, должно быть, из Пистойи, — заметил Чельсо.

— Из Перуджи, — поправил директор. — Дворянство пятнадцатого века.

— Четыре да пять — девять; пять веков дворянства, — подсчитала Витторина.

— Для продажи чулок это преувеличение! — сказал Чельсо. — Я бы с такой родословной торговал по меньшей мере лошадьми и экипажами.

— Он, верно, уже ими наторговался, — задумчиво сказала Витторина. — А он один?

— Нет, синьора...

Но в эту минуту зазвонил телефон: фабрика спрашивала директора.

— Прошу извинить, — сказал он, обрадованный случаю прервать разговор, отнимавший у него время. — Надо дать кое-какие распоряжения...

— Идите, идите. До свидания! — согласилась Витторина.

И подняла глаза. Шёл мелкий холодный дождь, словно преждевременно начиналась осень; улица быстро пустела, лишь изредка проходили недовольные люди под блестящими от воды зонтами. На углу лошадь поскользнулась на чёрном асфальте, и кучка зевак стояла вокруг, наблюдая, как кучер старается поднять животное на ноги, не расстёгивая постромок.

Чельсо Орнавати знаком подозвал наёмный экипаж; и, подавая Витторине руку, чтобы помочь ей сесть, сказал, точно заканчивая мысль, занимавшую его всё это время:

— Впрочем, ничего странного тут нет.

Он тоже сел, поместился рядом с женой и, назвав кучеру какое-то кафе, продолжал:

— Все большие писатели, все большие художники, все люди, которым было суждено сказать или сделать что-нибудь своеобразное, начинали с того, что попусту тратили свои годы, уступая семье; служили приказчиками, писцами, чиновниками, переписчиками... Потом в один прекрасный день у них хватало мужества поставить всё на одну карту, восстать против домашней тирании — и броситься в открытое море. У меня был один приятель...

В серьёзных речах Чельсо эта фраза была своего рода припевом:

— У меня был один приятель...

Число его приятелей оказалось бы неисчислимым, если бы и впрямь существовали все те, чью жизнь и подвиги он приводил в подтверждение какой-нибудь своей мысли или любого рассуждения.

— У меня был один приятель, теперь знаменитый романист. Так вот, он уже напечатал роман, когда, ради семьи, которая не видела, чтобы книга приносила деньги, ему пришлось согласиться вести счёта сперва на сырном складе, а потом — конторские книги в страховом обществе.

Витторина остереглась спросить имя знаменитого романиста; и Чельсо, раздосадованный, продолжал так, словно хотел отбить самые живые возражения.

— Но к чему ссылаться на моих приятелей?.. В этом нет никакой надобности... История литературы, жизнеописания великих людей...

— Боже мой, — перебила Витторина, схватив Чельсо за правую руку. — Мне кажется, тот автомобиль...

Мерным оглушительным ходом гоночный автомобиль, серый приземистый зверь, пронёсся вплотную к экипажу и исчез прежде, чем синьора успела договорить:

— ...налетит на нас!..

Потом, выпустив правую руку Чельсо, Витторина продолжала:

— Ничего не поделаешь: я всегда боюсь автомобиля, когда сама в нём не сижу... А если ещё дождь, ему так легко скользнуть и вырваться из рук...

И, рассеянная, она уже не слушала речи Чельсо, который доказывал, что сегодняшние приказчики — это завтрашние великие люди; называл Стэнли, Домье, Анри Бейля, Ливингстона — всех этих лиц, почерпнутых из последних его чтений, — да ещё изрядное число личных и безымянных приятелей, прославившихся после того, как они служили в лавке.

Но когда они очутились в кафе и сели за белую, накрытую к завтраку скатерть, с пышной горкой фруктов в углу и меню перед глазами, Витторина вернулась к мысли Чельсо:

— Да, два яйца вкрутую под майонезом; и вина, полбутылки «Корво», — сказала она официанту, принимавшему заказ. — По-моему, ты ошибаешься...

— Кто?.. Я? — спросил Чельсо. — Мне подайте ризотто с трюфелями; с белыми, разумеется...

Он разложил салфетку на коленях, взглянул на хлеб, увидел собственное отражение на дне стоявшей перед ним тарелки и повторил:

— Я ошибаюсь, говоришь ты?.. В чём?.. Насчёт чего?..

— Да вот хотя бы со всей этой историей про Арриго Бейля, про Ливингстона, ещё про кого-то... К графу Филиппески, который служит приказчиком, она никакого отношения не имеет.

— Никакого отношения? Тебе так кажется? — воскликнул Чельсо, обрадованный возможностью вернуться к беседе интеллектуального свойства. — Я говорил, что, в конце концов, не такая уж диковина встретить в трикотажной лавке графа, служащего приказчиком... Современники Арриго Бейля, верно, видели, как Арриго Бейль торговал колониальными товарами; и от удивления рассудка не лишались...

— Господи, этот дождь! Он испортит нам весь день! — заметила Витторина, глядя на господина, входившего в зал в непромокаемом плаще, с которого капало. — Арриго Бейля я не знаю; должно быть, он был великий писатель...

— Разумеется!

— И он, наверно, на время взялся за какое-нибудь ремесло, чтобы потом достигнуть своего идеала. Стэнли и Ливингстон тоже имели призвание, они были из тех людей, кому приходилось бороться за что-то великое. Не правда ли?

Её вопросы были похожи на расспросы путника, что идёт незнакомой дорогой и на каждой развилке, на каждом перекрёстке нуждается в ободряющих указаниях людей опытных.

— Дай мне попробовать немного твоего ризотто. Оно очень аппетитно! — продолжала она, протягивая ложку к тарелке, которую Чельсо ей подал. — Они были великие люди, ты сам это сказал... А этот Филиппески не великий человек, стало быть, он тут совсем ни при чём.

— Кто знает?.. Увидим впоследствии! — уверенно возразил Чельсо. — Пока Арриго Бейль торговал колониальными товарами, он ещё не был великим писателем; и Домье не был мастером рисунка и карикатуры, когда служил писцом у какого-то адвокатишки. Такими они стали потом, переменив дорогу, рискнув всем без остатка...

— Значит, ты думаешь, что мои кофточки, чулки, корсажи, нижние юбки я купила у романиста, который вскоре прославится, у поэта, который завтра станет знаменит?

— Почему бы нет? И добропорядочные марсельские буржуа покупали сахар и кофе у того, кому однажды предстояло написать «Пармскую обитель» и «Красное и чёрное».

— Как бы мне этого хотелось! — сказала Витторина, смеясь и глядя, как под её вилкой яичные желтки расплываются по тарелке. — Будь я в этом уверена, отложила бы на память жемчужно-серую кофточку... Но ты ошибаешься...

Она немного подумала, потом прибавила:

— Я чувствую: тут замешана женщина...

— Возможно, — добродушно объяснил Цельсо. — И в случае Арриго Бейля не обошлось без женщины: молоденькой актрисы Ленуар. Он всюду следовал за ней, и, чтобы положить этому конец, его семья, не желавшая неприятностей, оставила его без гроша. Тогда Бейль поехал за Ленуар в Марсель и поступил на службу в склад колониальных товаров...

— А потом женился на своей актрисе! — сказала Витторина.

— Нет, собственно; актриса вышла замуж за русского.

— Бедняга! — воскликнула Витторина; и сама не знала, кого из двух — русского или Бейля — ей больше жаль.

Перед кофе и рюмочкой золотистого ликёра, к концу завтрака, выпив немало белого «Корво», хорошо поев и с наслаждением выкурив четыре сигареты между переменами блюд, Цельсо почувствовал, что в него вселяется деятельный дух тех людей, чьи имена он уже не раз называл.

— И я, знаешь ли, — вдруг доверительно сказал он жене, — был бы способен восстать против семьи и терпеть нужду ради своего идеала.

Глава вторая

— Ничуть!

II

Предлог

Глава пятая

V