Берега Бормиды в 1794 году — фрагмент

Внизу, по лесам, в тысяче мест курятся углежогные ямы. Женщины, с корзинами съестного на голове, спешат к ним по разбитым стёжкам; они поглядывают на тебя, стараясь угадать, что ты за человек. Мужчины, приветствуя тебя на свой резкий лад, бросают: «Смелей!» или: «Веселей!» — словно там, наверху, и пройти нельзя тому, кто не весел и не смел. Не подумай, будто попал к полуварварам: попроси у них какой-нибудь услуги — окажут её любезно; станешь расспрашивать — укажут тебе каменные заслоны из тёмного железняка, возведённые германцами и взятые французами; покажут и поросшие травой могильные холмы, под которыми лежат мёртвые тех народов, и похвалятся, что никогда не трогали этих могил. Если же придётся час отдыха и ты сядешь с ними, они расскажут тебе старые легенды, древние, как сказание об Аделазии и Алерамо; а может быть, и какую-нибудь историю вроде той, что рассказываю я, — историю, случившуюся в местах, видных с той высоты, в те дни, когда французские республиканцы спустились в долину Бормиды сажать деревья свободы и плясать карманьолу на папертях и даже в самих церквах.

Одним из селений той долины, где в те времена, по прелести местоположения и весёлому нраву жителей, жилось особенно хорошо, было Д...., омываемое водами Бормиды: там река течёт изящными изгибами, в тени высоких тополей, и проходит под сводами узкого моста, перекинутого через неё словно договор, осторожно заключённый между людьми, у которых в ту пору согласия было немного. Говорю так потому, что Д.... делится на три околотка: два лежат у самой воды, так что один, кажется, вот-вот нырнёт в реку; третий же держит их под собой с вершины холма, изрезанного вырубками и поросшего дубами. Дорога к верхнему околотку змеится по круче, то и дело круто поворачивая; и хотя не всюду взбирается прямо по склону, подъём по ней стоит большого труда. Но стоит выйти на вершину — и чувствуешь себя словно заново рождённым. Нравится место, где стоит церковь, и колокольня, поднявшаяся над нею ещё на несколько локтей, с куполком — диво, что ветер его ещё не унёс; нравятся дом священника и огород: они всякого соблазнили бы принять сан, лишь бы жить там наверху настоятелем. Несколько домов, венцом окружающих церковь, тоже красивы; но и от них веет чем-то похоронным. Паутина свисает с балконных дверей, у которых разбитые ставни сползают с петель; и хотя кажется, будто какая-нибудь из множества дверей вот-вот отворится, всё стоит глубокая тишина, нарушаемая только порывами ветра, от которых пустые залы наполняются глухим гулом. Там, наверху, ни летом, ни зимой не увидишь дыма над трубой; и будь у нас иные времена, простой люд в округе, заслышав бой часов на той колокольне, поверил бы бог весть какой дивной истории. Но всякому известно, что ризничий новой приходской церкви, поставленной всего несколько лет назад пониже, в месте, более удобном для жителей равнины, каждый день поднимается на холм заводить эту старую махину; и одни его шаги нарушают безмолвие старого приходского храма, всегда пустого, как дома вокруг него. Нет уже ни торжественных месс, ни вечерен с пением; нет ни застолий, ни празднеств; последний из настоятелей более полувека спит в гробнице за алтарём; а от женщин весёлого нрава и мужчин, охочих до забав, живших там наверху, едва сохранился смутный след в шаткой памяти иного восьмидесятилетнего старика.

Эта кучка домов, потому что некогда служила обиталищем феодальных владетелей края, называлась крепостью; и жители, пришедшие им на смену, хозяева самой обширной и плодородной части селения, все были господами. В переулках у подножия холма зажиточных семейств и домов приятного вида было немного; но в том, что лежал на левом берегу ручья, виднелся один дом, замечательный величиною и на целый этаж выше соседних строений, почти сплошь убогих лачуг. О том, какого звания были его хозяева, говорили и площадка перед домом, и сени, и сад, цветший у него сбоку; а более всего — широкие окна, закрытые стеклянными рамами, которые, хотя и набранные из самых мелких квадратиков, стоили в те времена больших денег.

То в одном, то в другом из этих окон порою показывалась женщина; на лице у неё читалась безотрадная мысль, что дом этот слишком просторен для её малого семейства; простые обитатели улицы здоровались с нею как со своей, но с почтением. Они называли её вдовой, а богатые — синьорой Маддаленой. Ей было пятьдесят лет, но казалась она шестидесятилетней, хотя волосы у неё ещё чернели, и с висков спадали две крупные завитые пряди, которые в её молодости, должно быть, придавали ей особую прелесть. Но осунувшиеся щёки, несколько морщин на лбу, бескровные губы и, более всего, сникшая осанка её исхудалой, словно уменьшившейся фигуры придавали ей тот вид, при котором невольно думаешь о могиле.

Она родилась не в Д......: хозяин этого дома привёз её сюда совсем юной женой из другой долины Бормиды, словно из чужой страны. С ним она прожила всю жизнь в редком согласии мыслей и чувств; умирая, он оставил её с сыном, которому в 1794 году было двадцать пять лет. Этот юноша, выросший красивым и крепким, был хорошо наставлен в латыни добрым священником из местечка К....., близким другом его отца; а когда в нём обнаружилась склонность к медицине, наставник склонил мать отпустить его в Турин учиться. Бедная синьора, правда, заранее предвкушала благословения земляков: им уже не пришлось бы умирать в руках хирургов тех времён и тех мест, что были сущим Божьим наказанием; но при мысли о дали, казавшейся ей иным миром, стоило ей представить большой город, где сын её должен был затеряться, — она трепетала сильнее, чем мать морехода, впервые пускающегося в плавание. Потом, однако, она мало-помалу успокоилась; и так, год за годом, всё ожидая каникул и всё снова погружаясь в тоску, когда они подходили к концу, она наконец дождалась последнего года, который ему предстояло провести там, — для неё, быть может, самого долгого. И всё же ей было отрадно, что она вытерпела это и что оставалось потерпеть ещё несколько месяцев, потому что всякий раз, когда сын её приезжал осенью, она замечала в нём приметы юноши, становившегося всё достойнее. Так, сама того не замечая, она примешала к своей большой материнской любви некое благоговение; оттого часто предавалась отрадному созерцанию сложившегося в ней идеального образа сына; и кто увидел бы её в такие минуты сосредоточенности, подумал бы, что она молится.

В доме у неё не было иной собеседницы, кроме служанки, которая сама уж толком не знала, сколько лет живёт на свете, зато помнила, как носила на руках её мужа младенцем; а поскольку она была нянькой и сыну, то не звала его ни молодым господином, ни хозяином, никак иначе, а попросту — Джулиано, так же как он называл её бабушкой Мартой. Марта всегда была в доме скорее хозяйкой, нежели служанкой, и, хотя стала уже совсем стара, не позволяла никому вмешиваться здесь ни во что. В кухне — она, по комнатам — она, за стиркой — она же, и стирала она лучше монастырской прачки; в пору сбора урожая брала на себя даже обязанности управителя; и всё же у неё всегда оставался час-другой, чтобы порадоваться обществу госпожи. Госпожа обыкновенно сидела в просторной зале нижнего этажа, где легко дышалось: летом там стояла прохлада, зимой залу согревал большой камин; перед ним зимой придвигали скамью-сундук, которую в остальное время года оставляли в передней — для всякого, кому захотелось бы на ней отдохнуть. Когда они бывали вместе, госпожа говорила о покойном муже или о сыне, бывшем далеко; а Марта, рассказывая давние истории о крепостях, графах и карнавалах, старалась развеселить её и смотрела на неё с любовью, с какой-то почтительной домашней близостью, точно та приходилась ей дочерью, которую покойный хозяин взял в жёны за красоту и добродетель.

Вечером второго дня Пасхи 1794 года они как раз сидели одни в той нижней зале, ожидая Джулиано. Он отправился в К... навестить своего старого наставника; это была уже третья его поездка туда за неделю — с той поры, как он приехал из Турина на Пасху домой. Хотя госпожа и дивилась таким частым поездкам, ей ни на миг не приходило в голову усомниться, что сына влечёт туда одна только привязанность к старому священнику; весь день она была печальна, но спокойна. Но к сумеркам начала тревожиться. То и дело выглядывала она в окно, выходившее на южную сторону: оттуда видна была дорога из К..., по которой Джулиано должен был вернуться; а после вечерней «Аве Марии», когда его всё не было, она уже не находила себе места. Ходила по зале взад и вперёд, брала со столика лампу, ставила её и снова брала; опять подходила к окну, словно хотела посветить ею вдаль, в поля; прислушивалась, теряла терпение, отходила со вздохом и смотрела на Марту. Та сидела сложа руки, стараясь не выдать, как и ей самой было не по себе от задержки Джулиано. Между тем час, когда обыкновенно ужинали, давно миновал; и грузная старая кошка, поднявшись с циновки, где она до тех пор мурлыкала, уже несколько раз подбегала потереться о ноги служанки. Вдруг госпожа, не в силах больше сдерживаться, обернулась и, словно продолжая уже начатый спор, сказала старухе:

— Нет, довольно, не возражайте мне!.. Или он упал с лошади, или с ним случилась какая-нибудь беда... Позовите Рокко; я хочу послать его навстречу... скажите, пусть придёт ко мне... сейчас же...

Марта вышла и через несколько минут вернулась сказать, что Рокко ещё не воротился: он ушёл со своей семейкой полдничать за городом.

— Благословенный полдник! — воскликнула госпожа. — Кого же мы пошлём?

— А нельзя ли подождать ещё немного? — сказала Марта. — Мы-то здесь сидим с сердцем меж двух камней; а тем, кто вне дома, особенно молодым, всегда кажется, будто они и так поспешают...

— В другое время я бы терпела!.. но теперь... когда по округе бродят эти немцы...

— Немцы! — вспыхнула Марта, словно её задели. — Уж я вам скажу: немцы господ уважают, и Джулиано они составили бы добрую компанию!

— Дай-то Бог...

— Да уж конечно! Да и потом, увидь он, что за ним посылают навстречу, точно за малым ребёнком, пожалуй, ещё обиделся бы...

— Тогда будем ждать, — сказала синьора и, снова подойдя к окну, облокотилась на подоконник и стала всматриваться в ночь.

Марта опять села, сложив руки и бессильно опустив их на колени; голова её склонилась на грудь, как бывает у старух, когда кажется, будто они спят, а они в это время молятся или, может статься, перебирают в памяти свои грехи. Она не молилась: она думала о немцах, которых синьора Маддалена, видно, так боялась. В тот год их пришло из Ломбардии несколько тысяч; они стояли постоем в К... на подмогу войскам короля Сардинского, которые, удерживая французов в горах Ниццы, тем летом с большой доблестью продвинулись к перевалам Раус и Миллефорке. Республиканцы не нашли способа взять эти высоты; но за зиму, усилившись, готовились к новым приступам. А королевские войска, малочисленные, не надеялись устоять одни, и король попросил помощи у императора Германского; тот, хотя и не спеша, всё же показал готовность немного подставить ему плечо.

Марта не знала всего этого в точности, но приход немцев доставил ей великую радость: ей казалось, будто вернулись времена её молодости, когда Ланге, будучи землями империи, и жители тех мест сами считали себя немцами. Бедняжка радовалась сотням воспоминаний, которые пробуждал в ней вид этих мундиров; ей чудилось, будто отец несёт её, маленькую, на руках смотреть смотры или проход тогдашних немецких солдат; она словно чувствовала на морщинистых щеках руку, гладившую их, когда они были свежи отроческой свежестью, и видела перед собой солдата, который тогда, беседуя с её домашними на пороге, приласкал её этим ласковым движением; далёкий образ, уже почти растаявший в памяти. Быть может, и какое-то чувство, едва успевшее зародиться, шевелило в её сердце остатки прежней струны. И так, между мыслью о старом и новом императорском войске и мыслью о Джулиано, который всё не приходил и тем мучил свою мать, ум её колебался, как пламя лампы: его слегка тревожил ветерок из окна, и по зале разливался дрожащий, тусклый свет, печально подходивший к этой сосредоточенности и к этому молчанию.

Снаружи звенело веселье песен, и воздух был полон криками — пожалуй, даже слишком радостными, — ватаг, возвращавшихся с той самой сельской пирушки, о которой Марта упоминала, говоря о Рокко. Рокко был крестьянин, державший землю вокруг барского дома; и он тоже возвращался с того гулянья, на какое жители этих гор выходят в поля на другой день после Пасхи. Они празднуют весну на лугах и в виноградниках; пьют лучшее вино и доедают вчерашнее, принесённое в салфетках, выстиранных на Страстной неделе; после еды мужчины продолжают пить, женщины — судачить, дети гоняются друг за другом, возятся, играют; а девушки наконец снова пускаются в пляс со своими ухажёрами после того, как всю Четыредесятницу ходили с потупленными глазами и не смели перемолвиться с ними словом даже на церковной паперти.

Итак, песни неслись со всех сторон, но синьора Маддалена, вся погружённая в мысли о Джулиано, их не слышала. А он тем временем ехал — вернее, позволял своей кобыле везти себя; задумчивый, ушедший в себя так глубоко, что и до него не доходил этот праздничный шум; он не видел ни дороги, ни, быть может, даже головы своей верховой лошади, между ушами которой будто бы смотрел пристальными глазами. Время от времени он говорил сам с собою, вполголоса; и тогда бедное животное на несколько шагов прибавляло ходу, словно желая понять, не относятся ли эти слова к её поступи; потом снова спокойно переходило на тот шаг, каким двинулось ещё от С. Дойдя таким образом до известного места, кобыла сильно встряхнула головой, заржала, почуяв в воздухе близкие ясли; и только тогда Джулиано, встрепенувшись, заметил, что он далеко от тех мест, где оставались его мысль и сердце. Уже наступила ночь; перед ним был родной посёлок, в домах слабо светились изнутри окна; и, разглядев свои, он подумал, что мать там, в тревоге, ждёт его. Он выпрямился в седле, пятками понудил кобылу идти скорее, и хотя к прочим его мыслям прибавилась ещё одна — что он, должно быть, дурной сын, — всё же он почувствовал толику того чувства, которое вечером тихо радует человека на обратном пути к дому.

И как раз в эту минуту синьора Маддалена, утомившись ожиданием, уже собиралась сказать Марте, что, станет ли Джулиано за это сердиться или нет, она сама хочет выйти ему навстречу, — когда по булыжнику переулка, ведущего на двор, послышались шаги лошади.

— Он здесь! — воскликнула она, отойдя от окна; лицо её сразу переменилось, она улыбнулась и быстро прошла через залу. За ней поспешила служанка и догнала её в сенях со светильником в руке.

Молодой человек подъехал рысью и, спешившись у нижней ступени крыльца, сказал синьоре:

— Не браните меня... простите... в другой раз я вернусь раньше...

— Ах... и сам это понимаешь? Просить прощения — дело хорошее... но в другой раз... посмотрим...

Джулиано не дал ей докончить ласковый упрёк: смиренно глядя ей в глаза, он приблизился, словно хотел ещё что-то прибавить.

— Аминь.

В эту самую минуту снова появился Джулиано.

— Ах да!

— О доне Марко?

— О!..