Преступления любви — фрагмент

Разнородность вероисповеданий, господствовавшая во Франции, завистливое соперничество и честолюбие слишком многих героев, которыми она тогда была богата, слабость власти, смерть Генриха II, немощь Франциска II — всех этих причин было более чем довольно, чтобы предвидеть: если враги дадут Франции перевести дух, она сама вскоре разожжёт в своих недрах пожар, не менее гибельный, чем смуты, только что раздиравшие её извне.

Филипп II, король Испании, желал мира; не желая вести переговоры с Гизами, он пошёл на соглашение о выкупе коннетабля Монморанси, захваченного им в битве при Сен-Кантене, чтобы этот первый сановник короны мог вместе с Генрихом II трудиться над миром, которого желали все державы.

Герцог де Гиз и коннетабль, уже готовые вступить в борьбу за влияние и почёт, пожелали, прежде чем пустить в ход свои силы, укрепить их союзами, которые придали бы им прочность.

Из глубины своей темницы коннетабль, руководствуясь этими соображениями, женил Дамвиля, своего второго сына, на Антуанетте де Ла Марк, внучке знаменитой Дианы де Пуатье, в ту пору герцогини Валентинуа, распоряжавшейся всем при дворе Генриха, своего возлюбленного.

Гизы, со своей стороны, с той же целью устроили брак Карла III, герцога Лотарингского и главы их дома, с мадам Клод, второй дочерью короля.

Генрих II желал мира не с меньшим пылом, чем король Испании. Государь роскошелюбивый и галантный, утомлённый войнами, опасавшийся Гизов, желавший вернуть коннетабля, к которому был привязан, и наконец сменить изменчивые лавры Марса на гирлянды из мирта и роз, которыми ему любо было венчать Диану, он сделал всё, чтобы ускорить переговоры: они завершились.

Антуан де Бурбон, король Наварры, не мог добиться права отправить на конгресс послов от своего имени; те, кого он послал, вынуждены были, чтобы их выслушали, принять полномочия от короля Франции; Антуан не мог примириться с таким оскорблением: мир был делом коннетабля, он возвращался ко двору торжествующим, с намерением вновь взять в руки бразды правления; Гизы обвиняли его в том, что он торопил переговоры, которые, правда, разбивали его собственные оковы, но исходом которых Франция отнюдь не могла быть довольна.

Таковы были главные лица этой сцены, таковы тайные побуждения, двигавшие каждым из них; они-то исподволь раздували искры ненависти, из которых должны были родиться ужасные бедствия Амбуаза.

Как видно, зависть и честолюбие — вот истинные причины смут, где Божие дело служило лишь предлогом.

О религия! Как бы ни чтили тебя люди, когда от тебя исходит столько ужасов, нельзя ли хоть на миг заподозрить, что ты среди нас только плащ, которым укрывается раздор, когда хочет источить на землю свои яды? Да и если Бог существует, что за важность, каким образом люди ему поклоняются? Добродетелей он требует или обрядов? Если ему нужны от нас одни чистые сердца, может ли одно исповедание чтить его лучше другого, когда выбор первого вместо второго обходится людям столькими преступлениями?

Ничто в ту пору не могло сравниться с поразительным распространением учений Лютера и Кальвина: беспорядки римского двора, его невоздержность, честолюбие и алчность вынудили этих двух прославленных расколоучителей открыть изумлённой Европе, сколько плутней, ухищрений и бесчестных подлогов таилось в лоне религии, которую почитали сошедшей с Неба. У всех раскрывались глаза, и половина Франции уже сбросила римское ярмо, чтобы поклоняться Верховному Существу не так, как дерзали утверждать люди порочные и развращённые, но так, как, казалось, учила сама природа.

Когда мир был заключён и у могущественных соперников, о которых только что шла речь, не осталось иной заботы, кроме как завидовать друг другу и губить один другого, не преминули призвать веру на помощь мести и вооружить опасные руки ненависти священным мечом религии.

Принц Конде поддерживал партию реформатов в самом сердце Франции; Антуан де Бурбон, его брат, покровительствовал ей на Юге; коннетабль, уже старик, высказывался нерешительно, но Шатийоны, его племянники, действовали с меньшей оглядкой. Будучи в большой близости к Екатерине Медичи, они впоследствии даже дали повод думать, что значительно смягчили её отношение к воззрениям реформатов и что недоставало совсем малого, чтобы в глубине души эта королева их приняла.

Что до Гизов, то, держась двора, они поддерживали его веру; да и мог ли кардинал Лотарингский, брат герцога, связанный со Святым престолом, не служить опорой её правам?

При таком положении дел, ещё не дерзая раздирать самих себя, партии цеплялись за ветви: взаимно нападали на приверженцев враждебного стана и, чтобы насытить частные страсти, неизменно приносили в жертву несколько новых голов.

Генрих II был ещё жив: ему внушили, что парламент никак не в состоянии судить дела реформатов, приговорённых к смерти эдиктом Экуана, ибо большинство членов этой палаты принадлежало к партии, неугодной двору.

Король является во дворец правосудия и видит, что его не обманули. Советники Дюфор, Дюбур, Фюме, Лапорт и де Фуа схвачены; остальные спасаются бегством. Рим, вместо того чтобы умиротворять, только ожесточает; Франция кишит инквизиторами; кардинал Лотарингский, глашатай папы, торопит осуждение виновных; Дюбур всходит на эшафот и лишается головы; с этой минуты всё приходит в движение, всё воспламеняется.

Генрих умирает; Францией правят теперь лишь нелюбимая итальянка, ненавистные чужеземцы да немощный государь, едва достигший шестнадцати лет. Враги Гизов думают, что час их торжества близок; ненависть, честолюбие и зависть, всегда таящиеся под сенью алтарей, льстят себя надеждой действовать безнаказанно. Коннетабль и герцогиня де Валентинуа вскоре удалены от двора; герцог и кардинал поставлены во главе всего, и Эринии приходят потрясать своими змеями над этой несчастной страной, едва оправившейся от упорной войны, в которой её войска и казна были почти истощены до конца.

Как ни страшна эта картина, её необходимо было начертать прежде, чем представить событие, о котором идёт речь. Прежде чем воздвигнуть амбуазские виселицы, надлежало показать причины, их поднявшие... надлежало дать увидеть, какие руки орошали их кровью и какими предлогами осмеливались прикрываться зачинщики этих смут.

В Блуа всё ещё пребывало в полнейшем спокойствии, когда множество разноречивых донесений внезапно пробудило внимание Гизов.

Курьера, везшего тайные депеши, имевшие отношение к этим обстоятельствам, убивают у самых ворот Блуа; другого, посланного инквизицией к кардиналу Лотарингскому, постигает почти та же участь. Испания, Нидерланды, несколько германских дворов предупреждают Францию, что в её недрах зреет заговор; герцог Савойский извещает, что беглецы из его владений часто собираются вместе, запасаются оружием и конями и открыто возвещают, будто вскоре и они сами, и их богослужение будут восстановлены во Франции.

И в самом деле, Ла Реноди, один из самых храбрых и самых пылких протестантских вождей, развил тогда деятельность, которая должна была бы раскрыть глаза: он объезжал всю Европу, выслушивал советы и сам давал их, воспламенял умы и уверял всех в близости переворота. Возвратившись в Лион, он сообщил прочим предводителям об успехах своего путешествия, и там были приняты последние меры, там условились всё приготовить к тому, чтобы с наступлением весны начать действия.

Местом собрания избрали Нант, и, едва все съехались туда, Ла Реноди в доме Ла Гараи, бретонского дворянина, обратился с речью к своим братьям и принял от них торжественные заверения, что они на всё решатся, дабы добиться у короля свободного исповедания своей веры, или истребят тех, кто станет тому противиться, начав с Гизов.

На том же собрании постановили, что Ла Реноди, от имени вождя, которого не называли, наберёт отряд из пятисот конных дворян и тысячи двухсот пехотинцев, взятых из всех провинций Франции, — не для нападения, но для защиты. К этому отряду было приставлено тридцать капитанов, которым предписывалось явиться в окрестности Блуа к десятому марта следующего, 1560 года; затем провинции распределили между предводителями.

Барон де Кастельно, один из самых знатных людей партии, о чьих приключениях мы намерены рассказать, получил в свою долю Гасконь; Мазер — Беарн; Мемми — Перигор и Лимузен; Майе-Брезе — Пуату; Мирбо — Сентонж; Коквиль — Пикардию; Феррьер-Малиньи — Шампань, Бри и Иль-де-Франс; Муван — Прованс и Дофине, а Шато-Нёф — Лангедок.

Мы называем эти имена, чтобы показать, каковы были вожди этого предприятия и как быстро распространялась реформа, которую тупое варварство почитало достойной тех же казней, что убийство или отцеубийство: до такой степени была тогда в чести нетерпимость.

Как бы то ни было, всё плелось под таким покровом тайны — или же Гизы были так дурно осведомлены, — что, несмотря на предостережения, стекавшиеся к ним отовсюду, они едва не были застигнуты врасплох в Блуа; и это непременно случилось бы, если бы не измена.

Пьер дез Авенель, адвокат и сам протестант, у которого Ла Реноди остановился в Париже, открыл всё герцогу де Гизу. Все содрогнулись.

Канцлер Оливье упрекнул обоих братьев в беспечности, которой они не предались бы, если бы слушали его советов. Екатерина задрожала, и тотчас покинули Блуа, чьё положение казалось недостаточно надёжным, чтобы удалиться в Амбуазскую крепость: некогда первостепенная твердыня, она показалась способной укрыть двор от внезапного нападения.

Прибыв туда, созвали совет; поступили так, как, по словам Карла XII Шведского, поступил Август, король Польский, который, имея возможность захватить его, упустил случай и немедленно собрал совет. «Сегодня он совещается, — говорил Карл, — о том, что надлежало сделать вчера».

То же произошло и в Амбуазе. Кардинал, как ревностный папист, требовал всех истребить. Таков был единственный довод Рима.

Герцог, более искусный в политике, полагал, что, последуй они совету его брата, погибнет множество людей, а выяснено не будет ничего. По его мнению, лучше было схватить как можно больше вождей и, устрашив их пытками, добиться признаний во всех этих глухих и таинственных кознях, причины и виновников которых важнее было раскрыть, нежели резать без допроса тех, кто поддерживал первые и служил вторым.

Это мнение взяло верх. Екатерина тотчас назначила герцога де Гиза генерал-лейтенантом Франции, вопреки возражениям канцлера, который, будучи слишком мудр, чтобы не предвидеть опасности столь обширной власти, согласился скрепить грамоты печатью лишь при условии, что действие их будет ограничено одним только временем смут.

Герцог де Гиз опасался Шатийонов: если бы они, на беду, стали во главе протестантов, партии короля пришлось бы ждать всяческих бедствий. Зная, что эти племянники коннетабля пользуются расположением королевы, он убедил Екатерину испытать их. Адмирал де Колиньи нимало не скрыл опасности, какая грозила, если с приверженцами новой веры и впредь будут поступать с той суровостью, какую ввели Гизы. Он сказал, «что надлежит помнить: казни и насильственные меры скорее возмущают умы, нежели возвращают их на правый путь; что, впрочем, на его братьев можно вполне положиться, и он ручается королеве, что они и он сам во всякое время готовы будут дать государю величайшие доказательства своего усердия».

К этим удовлетворительным уверениям он присоединил совет издать эдикт, допускающий свободу совести, и заверил, что это будет единственным средством всё успокоить. Совет был принят: эдикт обнародовали; он даровал всем реформатам всеобщую амнистию, исключая тех, кто под предлогом религии стал бы злоумышлять против правительства.

Но всё это являлось слишком поздно. Уже 11 марта приверженцы новой веры собрались совсем недалеко от Блуа. Не найдя двора там, где, по их расчёту, он должен был находиться, они легко поняли, что их предали; однако приготовления были сделаны, ожидаемые отряды не сочли возможным отступить, и они согласились отложить предприятие лишь на те немногие дни, какие были нужны, чтобы приблизиться к Амбуазу и осмотреть его окрестности.

Конде только что прибыл в этот город; вступая в него, он без труда заметил, что на нём лежит сильное подозрение. Он думал укрыться за словами, которым никто не поверил. Он напоказ выказывал большее, чем кто бы то ни было, рвение к истреблению протестантов; но эта неестественная хитрость нимало не удовлетворила партию короля и возбудила подозрения в его собственной.

Между тем приготовления противной стороны продолжались с неослабной силой. Барон де Кастельно-Шалосс, подходя со стороны Тура с войсками назначенной ему провинции, имел при себе двух лиц, о которых настало время сказать.

Первым был Роне, юный герой, прекрасный лицом, исполненный ума, пыла и преданности; он начальствовал под началом барона. Другою была дочь этого главного вождя, которую Роне с детских лет страстно любил.

Жюльетте де Кастельно было двадцать лет; она являла собою образ Беллоны: высокая, сложенная как Грация, с благородными чертами, с прекрасными тёмно-каштановыми волосами, с большими чёрными глазами, полными выразительности и живости, с гордой поступью; при нужде она ломала копьё не хуже храбрейшего воина своего народа, владела всеми видами оружия, бывшими тогда в ходу, с равною ловкостью и лёгкостью; терпела непогоду, встречала опасности, была отважна, умна, предприимчива, нрава гордого, твёрдого, но прямого, неспособна к обману и с пламенным усердием предана протестантской вере, то есть вере своего отца и своего возлюбленного.

Эта героиня никогда не хотела разлучаться с двумя столь дорогими ей существами; барон же, зная её ловкость и необыкновенную сметливость, убеждённый, что она может оказаться полезной в военных предприятиях, согласился видеть, как она делит с ними опасности. Да и разве не вернее мог он рассчитывать на Роне, когда молодой воин, сражаясь перед глазами своей возлюбленной, имел бы наградой лавры, которые эта красавица каждый день готовила ему?

С намерением разведать окрестности Кастельно, Жюльетта и Роне однажды утром продвинулись, сопровождаемые весьма немногими ратными людьми, до одного из предместий города Тура.

Граф де Сансерр, высланный из Амбуаза, только что прочёсывал эти места, когда ему донесли, что неподалёку находятся несколько протестантов.

Он мчится в указанное предместье и, поспешно войдя в жилище барона, спрашивает его, что тот делает в этом городе... какая причина привела его сюда с солдатами и неужели ему неизвестно, что носить оружие запрещено?

Кастельно отвечает, что едет ко двору по делам, в которых никому не обязан давать отчёта, и что, если бы его вели сюда какие-либо мятежные замыслы, он не взял бы с собою дочь.

Сансерр, мало удовлетворённый этим ответом, вынужден исполнить полученные приказания.

Он велит своим солдатам арестовать барона; но тот, схватившись за оружие и имея при себе лишь Жюльетту и Роне, вскоре отбрасывает горсть людей, которую граф выставил против него.

Предпочтение было отдано последнему средству.

Герцог пишет.

Какие бы предосторожности ни приняли перед посланцем герцога, ему нетрудно было заметить, что в Нуазе собралось много народу; по возвращении он донёс об этом, и мы скоро увидим, что из того вышло.