Самые неукротимые сердца — фрагмент

— Разнервничался? — спросил Мак-Вей, снова потягиваясь всем своим молодым, крепким телом и с довольным вздохом. — А что было бы, кабы тебе пришлось сочинять такое два раза в год?

Он указал пальцем на рапорт.

— Да он не длинней тех писем, какие вы писали своей...

Пеллетье осёкся. На миг повисло неловкое молчание. Потом больной сказал прямо и протянул руку:

— Простите, Мак... Это жар. Я на минуту забыл, что... что вы с ней... расстались.

— Ладно! — сказал Мак-Вей; голос у него дрогнул, и он пошёл за водой.

— Видишь ли, — прибавил он, вернувшись с маленькой оловянной кружкой, — рапорт — это другое дело. Когда пишешь самому Великому Моголу, поневоле взвинтишься. Да и год у нас выдался никудышный, Пелли. Мы упустили Скотти, дали уйти тем, кто напал на китобойное судно. И... чёрт побери! Я забыл упомянуть волков!

— Припишите постскриптум, — подсказал Пеллетье.

— Постскриптум — на листище формата «большой орёл»! — воскликнул Мак-Вей, недоверчиво глядя в лицо товарищу. — Нет, Пелли, тебе больше и пульс щупать незачем. Жар опять тебя взял; ты теперь совсем не в своём уме.

Он говорил весело, стараясь выманить улыбку на бледное лицо Пеллетье. Тот со вздохом откинулся назад.

— Нет, пульс мне щупать не надо, — повторил он. — Это не болезнь, Мак... не обычная болезнь. Она в голове... вот где... Подумайте сами: девять месяцев мы торчим здесь, и за всё время — ни одного белого лица, кроме вашего! Девять месяцев — ни звука женского голоса! Девять месяцев — один только этот мёртвый серый мир за дверью; каждую ночь к нам со змеиным шипением тянутся огни северного сияния, а чёрные скалы глядят на нас так, как глядели миллионы веков. Может, в этом и есть величие; но только и всего! Мы герои — прекрасно; да только кто об этом знает, кроме нас самих и ещё шестисот сорока девяти человек из конной полиции? Господи, я бы дорого дал, чтобы увидеть лицо девушки... коснуться хоть на секунду её руки! Тогда эта лихорадка отпустила бы меня, потому что это лихорадка одиночества, Билли, род помешательства, от которого голову распирает до треска.

— Полно, полно! — сказал Мак-Вей, беря товарища за руку. — Опомнись, Пелли! Думай о том, что впереди. Ещё несколько месяцев такой жизни — и мы её переменим. А потом подумай, в какой рай ты войдёшь. Ты оценишь его больше, чем остальные ребята: им ведь не довелось пожить под этим небом. И я привезу тебе письмо... от твоей невестушки...

Лицо Пеллетье просияло.

— Да благословит её Господь! — воскликнул он. — От неё будут письма, целая дюжина. Она долго меня ждала, а в душе она настоящий маленький солдатик, Томми. Ты отложил моё письмо?

— Да.

Мак-Вей вернулся к грубому маленькому столу и приписал ещё несколько строк к своему донесению комиссару королевской полиции:

«Пеллетье болен; наблюдаются странные расстройства рассудка. Временами я опасался, что он сойдёт с ума, и советую, если он останется жив, как можно скорее перевести его на юг. Я выхожу в форт Черчилл за две недели до обычного срока, чтобы привезти лекарства. Считаю нужным также добавить несколько слов к тому, что писал о волках в последнем донесении.

Мы часто видели их стаями от пятидесяти до тысячи голов. Прошлой осенью одна такая стая напала на огромное стадо кочующих карибу, проходившее в пятнадцати милях от Залива; мы насчитали останки ста шестидесяти этих зверей, задранных на участке меньше трёх миль. По моему мнению, волки убивают в этом округе не менее пяти тысяч карибу в год.

Имею честь быть, сэр, вашим покорным слугой

Уильям Мак-Вей,

сержант, начальник отряда».

Он сложил донесение, убрал его вместе с другими ценными вещами в непромокаемый резиновый мешочек, который всегда носил в своём походном мешке, и вернулся к Пеллетье.

— Мне не по душе оставлять тебя одного, Пелли, — сказал он. — Но я пойду быстро... четыреста пятьдесят миль по льдам — и пройду их за десять дней, хоть издохну. Потом десять дней обратно, может, две недели, — и у тебя будут лекарства и письма. Ура!

— Ура! — крикнул Пеллетье.

Мак-Вей отвернулся к стене. Что-то подступало к горлу и душило его, пока он крепко держал руку Пеллетье.

— Господи, Билли, да это солнце? — вдруг вскрикнул Пеллетье.

Мак-Вей повернулся к единственному оконцу хижины. Больной соскочил со своей походной койки. Они вместе стояли у окна и смотрели туда, на юго-восток, где сквозь свинцовое небо проступал бледный круг рыжего золота.

— Это солнце, — сказал Мак-Вей так, будто произнёс молитву.

— Впервые за четыре месяца, — выдохнул Пеллетье.

Оба, как голодные, прильнули взглядом к окну. Золотое сияние ещё несколько мгновений теплилось — и погасло. Пеллетье вернулся на койку.

Через полчаса четыре собаки, сани и человек уже быстро уходили сквозь безмолвную, мёртвую тоску арктического дня. Сержант Мак-Вей держал путь к Форт-Черчиллу — за четыреста с лишним миль к югу.

Это самый одинокий путь на свете — от маленькой, открытой всем ветрам хижины на мысе Фуллертон до Форт-Черчилла. Во всей северной земле у этой хижины была только одна соперница — другая хижина, на острове Хершел, в устье Ферта, где двадцать один деревянный крест отмечает двадцать одну могилу белых людей. Но к Хершелу ходят китобои. К Фуллертону же, разве что по случайности или нарушая закон, они никогда не подходят. В Фуллертоне люди умирают от самой страшной вещи на свете — от одиночества. В этой маленькой хижине люди сходили с ума.

Мрачная правда давила на Мак-Вея, пока он вёл упряжку по льдам, к югу. Он боялся за Пеллетье. Он молился, чтобы Пеллетье хоть изредка видел солнце. На второй день Мак-Вей остановился у тайника с рыбой, который ещё прошлой осенью устроил для собак. На пятый день он сделал остановку у второго тайника, а шестую ночь провёл в эскимосском иглу на мысе Слепого Эскимоса. К исходу девятого дня он добрался до Форт-Черчилла, выжав в среднем по пятьдесят миль в день.

Кто зимой решается идти из Фуллертона, тот приходит ближе к смерти, чем к жизни; лицо у Мак-Вея растрескалось от ветра. Глаза налились кровью. Поясницу скрутил приступ боли. Он проспал двадцать четыре часа в тёплой постели, не шелохнувшись. Проснувшись, он набросился на офицера, заведовавшего казармой, за то, что тот дал ему спать так долго; потом съел за один присест три обеда и поспешно управился со всеми делами.

У Мак-Вея радостно вскинулось сердце, когда в свежей почте он нашёл девять писем для Пеллетье, и все — тем же мелким девичьим почерком. Ему самому не было ни одного, ни одного из тех, какие получал Пеллетье, и горькое чувство собственной отрезанности от людей стало почти телесной болью.

Он тихо улыбнулся — так улыбаются, нарушая приказ. Вскрыл одно из писем Пеллетье, самое последнее, и спокойно принялся читать. Оно было полно тонкой нежности девичьей любви, и в его покрасневших глазах выступили слёзы.

Потом он сел писать ответ. Он рассказал девушке о Пеллетье и признался, что вскрыл её последнее письмо.

Главное же, он писал ей, что для человека, у которого начинает мутиться рассудок, — впрочем, вместо «безумие» он написал «неврастения», — было бы радостной неожиданностью, если бы будущей весной она приехала в Черчилл и там вышла за него замуж. Он объяснил, что вскрыл её письмо потому, что любит Пеллетье сильнее, чем большинство людей любят своих братьев. Затем запечатал письмо, передал почту инспектору, уложил лекарства и припасы и стал собираться в обратный путь.

В тот же день в Черчилл явился метис, промышлявший песца возле Слепого Эскимоса и время от времени служивший разведчиком в этом округе. Он принёс весть: в десяти милях к югу от реки Магуз он видел белого мужчину и белую женщину. От этого сообщения Мак-Вей вздрогнул.

— Я остановлюсь в стойбище Слепого Эскимоса, — сказал он интенданту. — Такое стоит проверить: в этих краях я ни разу не встречал белой женщины севернее шестидесятой параллели. Может, это Скотти Дин.

— Едва ли, — возразил интендант. — Скотти высок, прям и силён. Кужаг говорит, что тот человек был не выше его самого и ходил как горбун. Но если там и впрямь белые, надо узнать, что с ними.

Наутро Мак-Вей ушёл на Север. До полудюжины иглу, составлявших эскимосскую деревушку, он добрался поздно на третий день. Так как вождь Бай-Бай не выказывал ни малейшей охоты говорить, Мак-Вей дал ему фунт бекона, и за этот великолепный дар Бай-Бай объявил, что не видел ни одного белого.

Мак-Вей дал ему ещё фунт бекона, и Бай-Бай добавил, что ни о каком белом даже не слыхал. Бай-Бай слушал с пустым, как у моржа, взглядом, пока Мак-Вей объяснял ему, что утром пойдёт в глубь края разыскивать белого, который, как ему сказали, был где-то в тех местах. В ту же ночь, в слепящей снежной круговерти, Бай-Бай исчез из становища.

Едва занялась арктическая заря, почти неотличимая от ночи, Мак-Вей оставил собак отдыхать в деревушке из иглу и на снегоступах зашагал к северо-западу. Он рассчитывал идти тем же курсом, пока не выйдет на открытую тундру, а затем прочесать местность широкой дугой, чтобы к следующей ночи вернуться в эскимосское становище.

С самого начала его сдерживала буря. Следы снегоступов Бай-Бая исчезли в сотне метров от иглу. Весь день Мак-Вей обшаривал укрытые от ветра места, высматривая приметы стоянки или следа. После полудня ветер стих, небо прояснилось, и вместе с тишиной ударил такой мороз, что деревья с треском лопались — сухо и резко, словно револьверные выстрелы.

У кромки тундры Мак-Вей остановился, развёл костёр из хвороста и поужинал как раз тогда, когда над головой начал проступать ледяной блеск звёзд. Ночь стояла чистая и тихая. Далеко позади, к югу, тянулась кайма леса; впереди, на севере, по меньшей мере на триста миль не было высокого леса. Между этими двумя рубежами не шевелилось ничего живого — и потому не было ни звука. К востоку голая пустошь вытянулась исполинским пальцем, миль в десять шириной; Мак-Вею предстояло пересечь этот выступ, чтобы добраться до лесистого края по ту сторону.

И именно там, за пустошью, он больше всего надеялся взять след. Покончив с ужином, он набил трубку, уселся на корточки у костра и стал смотреть вдаль, за тундру. И вдруг — он и сам не знал почему — им овладело странное, чуждое ему волнение; он пожалел, что не взял с собой хоть одну из усталых собак, просто для компании.

Одиночество было ему привычно; он посмеивался над тем, от чего другие теряли рассудок. Но в этот вечер ему казалось, будто он окружён тайной, неведомой ему прежде, будто что-то внезапно вкрадывается в самые глубины его души и заставляет сердце биться быстрее.

Он подумал о Пеллетье, лежавшем в горячке, о Скотти Дине, потом о самом себе. В конце концов, велика ли была разница между их судьбами — всех троих?

Из огня, пожиравшего хворост, медленно поднялся перед ним призрачный образ: он увидел Скотти — человека, загнанного людьми в угол, человека, который вёл свой большой бой за то, чтобы ему не накинули петлю на шею и не держали так, пока не придёт смерть. Потом он увидел Пеллетье, умирающего от болезни, рождённой одиночеством; а за ними обоими, словно бледная камея, на миг выступившая из темноты, проступило лицо. Это было лицо девушки, и тотчас же призрачный образ исчез. Он надеялся вопреки всякой надежде, что она напишет ему ещё раз. Но она его оставила.

Он выпрямился с короткой усмешкой, и в ней была не только боль, но и какая-то радость: он подумал о верном сердце, которое ждало Пеллетье. Затем он привязал снегоступы и пустился через степь. Шёл он быстро, зорко глядя прямо перед собой. Ночь становилась яснее, звёзды — ярче. «Зип, зип, зип» — шуршали о наст концы его снегоступов, и это был единственный звук, не считая первого слабого, свистящего голоса северного сияния в северном небе: он долетал до него, как дрожащий скольз стальных полозьев по крепко сбитому снегу.

Но вместо звуков ночь вокруг него начинала наполняться призрачной жизнью. Его тень манила и корчила рожи впереди; низкорослые кусты будто шевелились. Глаза у него были настороже. Он твердил себе, что ничего не увидит, — и всё же какой-то непривычный инстинкт заставлял его быть осторожным. Через равные промежутки он останавливался, прислушивался и втягивал воздух, стараясь уловить запах дыма. Всё больше он становился похож на хищного зверя. Последний куст остался позади. Впереди уже ни одна тень не нарушала широкого простора звёздной ночи. С севера крепчал ветер и нёс с собой зловещие шорохи.

Вдруг Мак-Вей остановился и переложил винтовку на сгиб руки. Из глубины ночи поднималось что-то, не похожее на ветер. Он откинул меховую шапку от ушей и прислушался. И снова услышал — едва-едва — ледяную песню санных полозьев.

Сани приближались со стороны пустынной равнины, и Мак-Вей приготовился к встрече. Он стянул тяжёлые меховые рукавицы, прицепил их к поясу и надел вместо них лёгкие уставные перчатки. Потом проверил револьвер — не прихватило ли морозом барабан. После этого он встал и, безмолвный, стал ждать.

ГЛАВА II

БИЛЛИ ВСТРЕЧАЕТ ЖЕНЩИНУ

Из глубины мрака медленно выдвигались сани. Наконец они обозначились зыбкой тенью, и Мак-Вей понял, что пройдут совсем рядом. Одно за другим проступили: человеческая фигура, три собаки и тобогган. Было что-то жуткое в этой тишине — призрак живого существа смутно выходил из ночи.

Мак-Вей уже не слышал саней, хотя до них оставалось меньше пятидесяти шагов. Фигура впереди шла медленно, опустив голову; за ней призрачной цепочкой тянулись собаки и сани. Ни погонщик, ни звери не подозревали о Мак-Вее, стоявшем безмолвно и неподвижно в белёсой ночи. Они поравнялись с ним прежде, чем он шевельнулся.

Тогда он быстро вышел вперёд и громко окликнул их. На его голос ответил глухой вскрик; собаки остановились в упряжи, а фигура метнулась к задку саней. Мак-Вей схватился за револьвер. В шесть широких шагов он был у саней. В зыбком свете на него смотрело бледное лицо. Мак-Вей вгляделся — и остолбенел: большие чёрные глаза, испуганно устремлённые на него, и это бледное лицо были лицом и глазами женщины.

Секунду он не мог ни двинуться, ни вымолвить слова. Незнакомка подняла руки, откинула меховой капюшон, и он увидел, как в звёздной ночи блеснули её волосы.

Это была белая женщина. Вдруг он заметил на её лице выражение, от которого его пробрала дрожь, и опустил глаза на предмет рядом со своей рукой. Это был длинный, грубо сколоченный ящик. Он отступил на шаг.

— Господи! — сказал он. — Вы одна?

Она кивнула, и он услышал её голос, почти срывавшийся на рыдание:

— Да... совсем одна!

Он быстро шагнул к ней.

— Я сержант Мак-Вей из Королевской конной полиции, — мягко сказал он. — Скажите: куда вы направляетесь и как вышло, что вы оказались здесь, в степи, совсем одна?

Капюшон у неё сполз на плечи, и она подняла голову, прямо глядя на Мак-Вея. В её глазах дрожали звёзды. Дивные были глаза — и теперь они были полны боли. И лицо её показалось Мак-Вею дивным: почти год он не видел лица белой женщины. Она была молода, так молода, что в бледном ночном сиянии казалась чуть ли не девочкой. И в её глазах, и в губах, и в упрямо вздёрнутом подбородке было что-то так напоминавшее то другое лицо, о котором он мечтал, что Мак-Вей сделал ещё шаг, взял в свои ладони обе её робкие руки и снова спросил:

— Два дня...