Очарования леса — фрагмент

Глава первая

Нрав у моей бабушки был не из лёгких: стоило мне зазеваться, как вязальная спица сходила со строк книги и проворно хлестала меня по пальцам. Это была сухонькая маленькая женщина с желтоватым лицом, приплюснутым носом и глубоко посаженными голубыми глазами; из-за очков со стальными дужками они смотрели строго и пронзительно. Отменная хозяйка, деятельная и чистоплотная, она имела ум распорядительный, трезвый и никаких фантазий не терпела — ни дедушкиных, ни моих. И всё-таки, несмотря на её немного колючие замашки, я хорошо проводил утро в маленькой комнате, дожидаясь обеда, который неизменно подавали, едва звонил полуденный колокол. Особенно зимой приятно было слоняться по этой уютной комнатке возле изразцовой печи, тихонько гудевшей в углу, пока две канарейки наверху, в клетке, подвешенной к стене, без конца щебетали. В печной духовке всегда томилось какое-нибудь славное кушанье; перелистывая альманах с картинками, я с наслаждением втягивал в себя аппетитный дух, пробивавшийся из-за дверцы, и по запаху старался угадать, какой кухонный сюрприз припасён к полуденной трапезе.

Вдруг в глубине галереи раздавался стук трости по паркету, а следом за ним — бас, фальшививший без зазрения совести, зато на редкость весело:

— Брум! брум! брум!

Это дедушка возвращался с утренней прогулки. Он живо распахивал дверь и являлся, закутанный в просторный каштановый плащ с металлической застёжкой и меховым воротником. Вместе с ним в комнату врывались свежесть, молодость и доброе расположение духа. Ему было тогда почти шестьдесят восемь, но он оставался крепок и проворен, как в тридцать лет. Высокий, сухой, прямой, словно вытянутый по линейке, на длинных ногах, он ещё сохранил все свои серебряно-белые волосы и все зубы — здоровые, крепкие, ровные; к тому же у него были красные уши, румяное лицо, серые смеющиеся глаза, прищуренные в морщинистых веках, длинный, чуть простодушный нос, полные розовые губы — добродушные и словно заранее радующиеся вкусному обеду. От него веяло добротой и честным, незатейливым весельем. Сердце у него, как и кошелёк, было открыто для всякого встречного; полная противоположность бабушке, прижимистой и зорко следившей за каждой мелочью. Прибавьте к этому военную прямоту и широкую натуру — он служил лейтенантом драгун при Первой империи, а при Реставрации стал помощником лесного инспектора, — и перед вами будет портрет моего дедушки Пакена.

Иногда, в базарные дни, если стояла погода и дедушка возвращался пораньше, он кричал мне из кухни, ещё не сняв своего широкого плаща:

— Ну, пострел, пойдём город обойдём!

Дважды мне повторять не приходилось: я хватал картуз и варежки, и мы весело отправлялись вдвоём к ратушной площади, где огородники раскладывали под открытым небом свои плетёные шарпани, полные овощей, а крестьянки, сидя с ногами на жёлтых медных грелках-куве, продавали бруски масла и горшочки свежих сливок. От всей этой снеди тянуло таким сытным духом деревни и хлева, что мне было радостно его вдыхать. По дороге мы останавливались перед окнами колбасников и торговцев всякой съестной всячиной. Дедушка, большой охотник побаловать язык, взглядом изучал выставленные на прилавке соблазны: грибы, крепинеты с трюфелями, галантины в прозрачной дрожащей оболочке желе, румяные, пухлые андуйеты. Ноздри у него раздувались, а губы, жадные до вкусного, начинали влажнеть. Порою, когда искушение становилось уж слишком сильным, он подталкивал меня в лавку, и мы выбирали что-нибудь особенно заманчивое; дедушка платил, не торгуясь. Только, опасаясь бабушкиного гнева и не слишком полагаясь на мой детский язык, способный выболтать лишнее, он, прежде чем подняться домой, наставлял меня, как отвечать на коварные вопросы, которые нам непременно зададут: матушка Пакен по части всяких прибавок к обеду никаких доводов не признавала. Вернувшись домой, когда стол уже был накрыт, дедушка, напевая себе под нос, разворачивал добавочное блюдо и с рассеянным видом ставил его на тарелку.

— Это ещё что? — ворчала бабушка, хмуря брови. — Опять какое-нибудь объедение!

— Случай подвернулся, — робко отвечал он. — Почти даром досталось.

— Даром! Даром!.. Сколько?

— Двадцать су.

— Это — двадцать су?.. Ну и врун же ты!

— Да спросите хоть у пострела.

И пострела подвергали допросу по всем правилам; кончалось это неизменно посрамлением виновных. Тогда начинались воркотня и взаимные упрёки, тянувшиеся весь обед и служившие нам расплатой за нашу прожорливость. После десерта — скромного: сушёные давленые груши да вяленые в печи вишни, — дедушка раскуривал трубку и уходил в Казино читать газеты; я же оставался с бабушкой с глазу на глаз — и с чистой страницей, которую мне полагалось покрыть палочками. Это была самая невесёлая часть дня. К счастью, бабушка любила игру; что ж, никто не без слабости. Часам к двум являлись две-три старушки, её ровесницы, и затевалось лото. Пользуясь тем, как пристально эти неистовые игрокини следили за своими карточками и подвигали стеклянные жетоны по номерам, я ловко просачивался через полуотворённую дверь на галерею, а оттуда в три прыжка добирался до лавки моего приятеля-шляпника.

[Иллюстрация: По дороге мы останавливались у витрин колбасных лавок.]

Я любил эту лавку, хотя на первый взгляд она едва ли могла прельстить ребёнка. В раздвижных витринах вдоль стен, от самого плинтуса до карниза, красовались одни только образцы всех мужских головных уборов, какие тогда носили: шёлковые цилиндры, укутанные в чехлы из синей бумаги, соломенные шляпы, серые фетры, картузы. А так как покупателями Боннете были по большей части деревенские жители, картузы решительно брали верх. Каких только тут не было: плоские, выгнутые, ребристые, как дыня, украшенные тесьмой и кантами, подбитые выдрой или самым простым кроликом. Посреди, в деревянной обшивке, висело составленное из двух половин зеркало и отражало длинные ряды шляп и картузов. Слева от двери тянулся прилавок; за ним сидели продавщица и Лиза, старшая дочь, — шили подкладки и прострачивали козырьки. Справа, за стеной шляп, поставленных ярусами на решётчатой раме, прятались мастерская, где папаша Боннете орудовал утюгом, и конторка, где он вёл свои счёты. Вот в этом-то закутке и таилось для меня главное очарование лавки: за конторкой стоял застеклённый шкафчик, полный книг, которыми мне позволялось распоряжаться совершенно свободно. Вся «Кунсткамера фей» вперемешку с «Синей библиотекой» покоилась в этой скромной витринке; оставалось только протянуть руку.

Взобравшись на высокий соломенный табурет, положив локти на пюпитр и уткнув лоб в ладони, я одну за другой проглатывал эти соблазнительные книжечки в обложках с синими и красными разводами. Тем временем покупатели входили и выходили; папаша Боннете примерял картузы то на узкие детские лбы, то на заросшие мужицкие головы. Добряк метался, словно в него вселился бес, стараясь сбыть товар повыгоднее; покупатели же выторговывали желанный убор су за су. Из-за какого-нибудь картуза или меховой шапки разгорались бурные споры. На пороге завязывались страстные переговоры:

— Это ваше последнее слово, господин Боннете?

— Честью клянусь, я на этом теряю.

— Ну что ж, сойдёмся посередине.

— Нет уж, ни лиара не сбавлю!

— Тогда до свидания, как-нибудь в другой раз, когда вы станете сговорчивее.

— Никогда!

Покупатели медленно удирали. Папаша Боннете, уцепившись одной рукой за дверной косяк, высовывал свою острую голову и провожал их глазами; потом, когда они уже сворачивали у «Кафе де ла Комеди», окликал их жалобным голосом:

— Ладно уж, берите, даром отдаю!..

Все эти потешные торги, доносившиеся до меня сквозь чтение, почти не мешали мне. Я был за сто льё от шляпной лавки; я странствовал по царству фей. Я жил в обществе Грациозы и Персине, Прекрасной Мелюзины и Рике с хохолком. Вместе с Аладдином я углублялся в таинственные сады, где каждый цветок был алмазом, а каждый плод — изумрудом или топазом. Я проклинал злую Труитонну и вздыхал вместе с Флориной:

Синяя птица, цвет небес, Ко мне прилети поскорей!

И в самом деле: с пыльных полок слетала ко мне Синяя птица, расправив крылья, и мы вместе уносились в зачарованную страну. Сады, где растут поющие цветы; птицы, наделённые даром речи; феи, что насылают чары и превращают человека в дерево, а тыкву — в карету; великаны, стерегущие чудесные источники; изгнанные принцессы, которые пасут индюков, и королевские сыновья, возвращающиеся с охоты как раз вовремя, чтобы на них жениться, — вот был мой мир, единственно прекрасный и единственно настоящий, как мне казалось. С той доверчивостью и тем почтением к печатной книге, какие свойственны ребёнку и крестьянину, я верил: всё прочитанное действительно случилось. Я знал наизусть самые неприметные томики из витрины, жил запросто с героями Перро и графини д’Онуа. В моём воображении они обрели такую силу жизни, что я был словно околдован ими; встреться мне за углом улицы фея Резеда или крёстная Золушки, это показалось бы мне делом совершенно естественным. Память моя была полна их речей и жестов; у меня перед глазами сияли платья Ослиной Шкуры — цвета луны и цвета солнца.

Однажды, подняв нос от книжки, я вдруг увидел сквозь застеклённую перегородку, как на вощёном дубе прилавка переливаются ослепительные ткани. Были там золотисто-жёлтые, яблочно-зелёные, лиловые и рыжевато-золотые. В сумрачной лавке это казалось настоящим праздником красок. Лиза и барышня-продавщица бережно перебирали шёлковые лоскуты, поворачивали их к свету, заставляя играть и мерцать; потом обтягивали ими капюшоны, круглые шапочки и остроконечные колпаки, украшенные перьями и всякими прихотливыми безделушками. Какой же царственный заказчик мог заказать папаше Боннете такие чудесные головные уборы? Уж не жители ли страны фей, прознав о любви шляпника к их историям, внезапно сделали его своим поставщиком? Я решился слезть с табурета и расспросить девиц за прилавком; они-то и объяснили мне причину этой роскошной выставки тафты и блёсток.

В Жювиньи только что прибыла бродячая труппа пантомимы. В ближайшее воскресенье она должна была дать в театре первое представление, и директор заказал у самого близкого шляпника целую партию уборов для статистов. А знаете, с какой заманчивой пьесы они начинали? Одно только заглавие взволновало меня с головы до пят, когда в тот же день я прочёл его на красной афише, наклеенной на стене театра, — буквами величиною с ладонь: «Спящая красавица», балет-феерия в семи картинах, с переменами декораций на глазах у публики и совершенно новыми костюмами. После полудня, бродя по нашей галерее и прижимая ухо к общей стене, я различил звуки далёкой, воздушной музыки, совсем не похожей на водевильное треньканье, какое мне доводилось слышать до тех пор; и это окончательно лишило меня покоя. Наутро я устроил так, чтобы выйти вместе с дедушкой, повёл его к красной афише и не отстал, пока не добыл у него обещания взять меня в воскресенье на спектакль.

Труднее всего было добиться, чтобы бабушка утвердила это обещание. Помимо врождённого ужаса перед лишними тратами, её строгость подсказывала ей множество возражений: детям-де не следует так рано прививать вкус к развлечениям; засиживаться допоздна вредно; это будет будоражить мне воображение и тому подобное. Пришлось сражаться всерьёз и упорно. Однако мы взяли верх, и было решено, что после спектакля я вернусь ночевать к дедушке с бабушкой. Как вы понимаете, воскресный день показался мне неимоверно длинным; наконец наступил вечер, дедушка застегнул плащ, и мы отправились в театр.

Небольшой зал, скромно оклеенный обоями цвета бледной воды, с двумя ярусами галерей и тесным партером, показался мне великолепным. Я во все глаза глядел на люстру, медленно спускавшуюся от верхних карнизов; ламповщики один за другим зажигали в ней коптящие лампы. Я разглядывал две единственные ложи у самой сцены: ложу мэра и ложу префекта; скамьи оркестра, где старые любители настраивали свои инструменты; а пуще всего — большой красный занавес, скрывавший сцену: в нём, примерно на высоте перил, были проделаны две дырочки, и из них время от времени любопытно шевелились чьи-то таинственные пальцы. Зал понемногу наполнился и загудел; капельмейстер начал увертюру. Сердце у меня колотилось. На сцене раздались три удара, и занавес поднялся.

Не стану описывать, как я был ослеплён и восхищён, когда увидел на сцене сеньоров и пажей в переливчатых костюмах. Под звуки нежной, приглушённой музыки появлялись феи на воздушных колесницах. Они спускались с облака, с султанчиком на челе, с волшебной палочкой в руке, кружились и каждая приносила юной принцессе свой дар. Медь вдруг грянула грозными созвучиями: старая фея, о которой забыли, являлась и, качая упрямой, недовольной головой, предсказывала, что принцесса умрёт, уколов руку веретеном. По звону невидимого колокольчика декорация менялась, и мы переносились в каморку пряхи, где должно было исполниться пророчество злой феи.

Глава вторая

Я сидел, вытянув шею к сцене. Всё, что там происходило, было для меня самой действительностью; остальное перестало существовать или казалось досадной помехой. Антракты я выносил с трудом и начинал жить только тогда, когда снова поднимался занавес.

Восторг мой дошёл до предела, когда началось волшебство феи Азюр: едва принцесса без чувств упала на свою кровать под балдахином, как весь двор вдруг оцепенел. Пажи, облокотившиеся у дверей, швейцарцы, опершиеся на алебарды, вереницы поварят с блюдами в руках — весь этот люд по одному взмаху палочки застыл во сне. Потом над уснувшим дворцом легла тишина; вокруг поднялись деревья, плющ пополз по окнам, и наконец явился королевский сын — прекрасный, как день, сияющий в бархатном костюме, расшитом стальными блёстками.

Он медленно прошёл через дремлющую сцену, опустился на колено у изголовья прекрасной принцессы; та проснулась и улыбнулась. И тотчас пажи потянулись, алебардщики загремели древками, поварята снова засуетились со своими блюдами; дамы принялись ходить, поздравлять друг друга и плясать сарабанды. За пантомимой последовал балет: притопы, прыжки с перебором ног, шорох и дрожь кружившихся газовых юбок…

Занавес уже опустился, а я всё не шевелился, надеясь, что он ещё раз поднимется и откроет новую картину. Дедушке пришлось снять меня со скамейки и увести наружу. Дома мы застали бабушку: она ждала нас, вязала и ворчала. Я, ещё весь разгорячённый, хотел рассказать ей о чудесах представления, но она не дала мне и рта раскрыть. Меня тут же раздели и уложили в кровать в гостевой комнате.

Заснул я не сразу: мне всё казалось, что я по-прежнему среди фей и чудес. В какой-то миг я вдруг проснулся, услышал густой звон колокольчика и открыл глаза в темноте, уверенный, что сейчас увижу новую перемену декораций… Но это всего лишь пробили часы из алебастра, и я снова уснул глубоким детским сном.

II

II

Хотя дед мой и вышел в отставку, вкусы и привычки лесничего остались при нём.

Домоседная жизнь супружеского очага, да и удовольствия клуба, надолго его не занимали; в тесном зимнем затворничестве он явно тосковал по деревьям.

Его лёгким по-прежнему нужны были воздух и запах лесов, среди которых прошли лучшие годы его зрелости.

Глава третья

III

Увы!