Мемуары одного зонтика. Графиня де Удето́ — фрагмент

Глава первая

Теперь мне остаётся рассказать, как случилось, что мой милый маленький голубой солнечный зонтик, вместо того чтобы стоять в ряду себе подобных, затерялся среди нас, дождевых зонтов. А дело было самое простое: его никогда не ставили на место, потому что принадлежал он юной особе, единственной дочери хозяйки лавки, балованной сверх всякой меры. Мадемуазе́ль Антуане́тта Россиньо́ль предпочитала оставлять свой зонтик тут же: не ходить же за ним наверх, в свою комнату над лавкой, когда нужно сбегать по малому поручению матушки. Видно, умела она беречь свои шаги; правда, едва ли не только их и берегла, потому что была она весьма расточительна и для своих нарядов ничего не находила достаточно хорошим. Когда мада́м Россиньо́ль напоминала ей, как дорого обходится та или иная вещь, дочь отвечала:

[Иллюстрация: мадемуазе́ль Антуане́тта убирала свой зонтик.]

— Пустяки! С покупателей своё возьмёшь; прибавляй понемногу к продажной цене, вместо того чтобы мне перечить.

— Да покупатели умеют постоять за себя, — вздыхала эта дама, — и если я стану продавать им вещи дороже, чем они стоят, они ведь найдут дорогу в другую лавку.

— Не так уж они и умны, — возражала барышня. — А потом есть ещё господа мужчины: эти ровно ничего ни в чём не смыслят.

Думаю, мада́м Россиньо́ль слишком часто следовала дурным советам дочери; оттого-то и покупателей в её лавке было немного, и я долго простоял в своём стеклянном шкафу безо всякой надобности.

Как ни мало бодрили меня рассказы старых зонтов, мне всё же не терпелось выбраться наружу и раскрыться под открытым небом: уж так манят молодость движение и воля. Напрасно мой милый голубой зонтик, то ли разумнее меня, то ли робее, старался унять мой пыл:

— Зачем тебе покидать это тихое пристанище, — жалобно говорил он мне, — и идти навстречу порывам ветра и грозам, от которых столько зонтов погибло?

— Что поделаешь, милый друг, — отвечал я, — судьба зонтов — не прятаться от ливней, а встречать их. И всё же лучше исполнять своё дело среди испытаний, чем прозябать без всякой пользы!

Он вздохнул, и я увидел, что убедить его мне никогда не удастся: уж слишком разные были у нас призвания.

Но хотя во мнениях мы расходились, друзьями оставались добрыми. К несчастью, голубой зонтик однажды по ошибке чуть не продали одной даме; мадемуазе́ль Антуане́тта, которая им очень дорожила, решила убрать его туда, где он был бы защищён от подобных недоразумений.

Разлука была горькая; тут-то я впервые на своём веку отведал печали.

Однажды, когда мадам Россиньо́ль хлопотала в задней комнатке при лавке, я увидел, как в магазин вошли дама и девочка лет двенадцати. И пока заливистый дверной колокольчик звал хозяйку, обе незнакомки говорили между собой так:

— Мама, — сказала девочка, — уверяю тебя, я бы куда больше обрадовалась кукле.

— Что ты, моя маленькая Ма́рта! Отдать двадцать франков, которые крёстная дарит тебе к Новому году, за такую бесполезную вещь?

[Иллюстрация: «Вот что вам нужно!»]

— Но, мама, она вовсе не бесполезная: она ведь меня забавляет!

— Игрушки иметь совсем не необходимо, особенно такие дорогие. А между тем тебе нужно столько всего, чего я не могу тебе купить. Ах, как жаль, что твоя крёстная хочет сама вручить тебе подарок, да ещё такой, чтобы его можно было показать; не то я купила бы тебе шесть сорочек!

— Сорочки меня бы не очень порадовали; уж лучше зонтик.

— Вот видишь, значит, я была права, когда тебе его советовала! Впрочем, родители всегда правы, а маленькие девочки часто ошибаются.

— Я не спорю, мама, но всё-таки куклу я хотела бы гораздо больше!

Эту последнюю просьбу, сказанную совсем тихо, заглушил голос мадам Россиньо́ль, спросившей, чего желает мадам.

— Хороший зонтик для моей дочери; это подарок к Новому году, но выбрать она должна сама.

— Значит, детский зонтик?

— Простите, — перебила покупательница, — мне нужен зонтик серьёзный, для взрослого человека, чтобы и я могла при случае им воспользоваться.

— Семейный зонтик? — протянула торговка с изрядным презрением.

Но незнакомка, вся занятая будущей покупкой, колкости не уловила; зато от неё все омбрели прыснули со смеху, а трости зашептались между собой в своей стойке. Покупательница же невозмутимо продолжала:

— Мне нужно что-нибудь прочное.

— Тогда вот что вам нужно!

И мадам Россиньо́ль схватила рядом со мной большой зонтик на тяжёлой оправе, старомодный, хоть и новый, — настоящего старейшину нашей витрины.

— Ах, какой он некрасивый! — простодушно вскрикнула девочка.

— Этот коричневый шёлк мне не нравится, — прибавила мать. — Да и ручка старого фасона; верно, этот зонтик у вас в магазине уже давно лежит?

— Что поделаешь! — пробормотала торговка, немало смутившись. — Не последняя новинка, это верно; зато я бы вам уступила.

Увидев, что покупательница знает толк в покупке, она уже не стала сбивать её выбор. Подошла прямо ко мне и сказала:

— Вот лучшее, что есть у меня из зонтиков. Посмотрите сами: ручка прелесть, оправа отделана на совесть, а шёлк — двойного переплёта, мягкий, податливый. Вы ведь знаете, мадам: такой мягкий шёлк не переламывается и не режется на сгибах, как прочий.

Всё это было сущей правдой, и даме оставалось только согласиться, хотя она всё ещё рассматривала меня со всех сторон самым внимательным образом. Я был взволнован донельзя, хоть по мне этого и не видно было: зонтики, увы, не имеют способа выказать свои чувства. Осмотр тянулся, и мадам Россиньо́ль прибавила:

— Если вам не по вкусу этот тёмно-зелёный цвет, миртовый, как мы его называем, у нас есть ещё кармелитовый: его очень носят, хоть он и не такой новый.

Но маленькая барышня объявила, что зелёный ей милее и что я очень хорошенький. Похвала пришлась мне по душе: ведь это была первая похвала в моей жизни.

Оставалось решить великий вопрос — о цене.

— Двадцать четыре франка, — сказала мадам Россиньо́ль.

Покупательница всполошилась: подарок дочери назначен в двадцать франков, и она не намерена прибавлять из своего кошелька ни сантима; к тому же зонтик большего и не стоит; в больших парижских магазинах такие продаются куда дешевле — а я тогда жил в Бордо́, — и нетрудно выписать что-нибудь из «Лувра» или из «Бон Марше́».

При этих именах, ненавистных всем мелким лавочникам, мадам Россиньо́ль начала сдавать.

— Я останусь в убытке, — сказала она, — но ради новой покупательницы согласна уступить два франка. Мадам, со своей стороны, тоже будет благоразумна и сделает маленькую уступку.

Но противница ей попалась крепкая; и когда мадам Россиньо́ль увидела, что мать маленькой Марты отступает к двери, не уступив ни су, и уже готова переступить порог, она отдала меня за двадцать франков.

— Ну что ж, мадам, берите по вашей цене; я тут своё прикладываю, в надежде, что вы порекомендуете наш дом.

Она натянула поверх моего чехла серую бумажную оболочку; я едва успел прошептать последнее «прости» моим товарищам, новым зонтикам, нашим ветеранам — зонтикам в починке, — послать нежный прощальный привет моей милой маленькой голубой омбрели... На миг донеслись до меня голоса, слышные мне одному: «Прощай! До встречи! Счастливого пути!» Всё было кончено! Я очутился на улице, на свежем воздухе, пущенный в свет, в широкий белый свет, уносимый в руках маленькой девочки, которая толком не знала, как со мною управиться, потому что ростом я был почти с неё.

[Иллюстрация: МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА УНОСИЛА МЕНЯ.]

Нужно ли рассказывать, что я почувствовал, когда оказался на воле? Прежде всего, и яснее всего, я понял: я попал в свою стихию. Ведь зонт создан — то есть изготовлен — для службы под открытым небом, а домоседная жизнь безделушки на полке ему решительно противна. Я рад был оказаться на улице, смешаться с её движением и всей душой призывал маленький дождичек, который позволил бы мне раскрыться во всём блеске моей красоты и молодости. Тут я ошибался: дождь, приди он тогда, пролился бы для меня напрасно, ибо час, когда мне предстояло вступить на своё поприще, ещё не пробил. В самом деле, хоть бы с неба хлынули целые потоки, юная Марта всё равно не посмела бы воспользоваться своей новой покупкой: прежде ей надлежало побывать в руках крёстной. По уговору Марта будто бы ничего не знала о моём существовании; мне предстояло явиться ей милой неожиданностью.

Итак, меня, соблюдая некоторую тайну, отнесли к мадам вдове Трофе́ и поставили в большой шкаф — дожидаться дня освобождения, то есть первого января.

Скучно, очень скучно жилось мне у этой старой дамы: вся её жизнь проходила между котом Мушкетёром, собакой Бишо́ном и служанкой Петрони́ллой.

Я нетерпеливо ждал часа новогодних поздравлений и подарков: он должен был положить конец моему плену, тем более тягостному, что я уже́ мельком увидел свободу.

Наконец настало первое января, а с ним явилась и маленькая Марта: красная, смущённая, вся деревянная в новом наряде. Мать подсказывала ей и шёпотом ободряла; Марта почти без передышки произнесла поздравление — страницы на три, не меньше; можно было подумать, что она выучила наизусть целое новогоднее письмо. Но, видно, вышло это превосходно, потому что все были в восхищении, а больше всех — маменька юной особы.

Петрони́лла, которая слушала, по-домашнему облокотившись на спинку кресла своей госпожи, подошла тогда к шкафу, вытащила меня из самой глубины и с торжеством поднесла госпоже Трофе́. Та с важным видом передала меня Марте. Приняли меня с живейшей радостью: Марта, наконец, поняла — конечно, не без матушкиных увещаний, — что кукла большой двенадцатилетней девочке уже́ не пристала и куда лучше получить «полезный подарок».

Так очутился я у этих Дювиньо́. Надобно сперва рассказать, в какой дом попал я на первых порах.

[Иллюстрация: Марта произнесла своё поздравление.]

Семья Дювиньо́ состояла из четырёх человек: отец — скромный служащий в одном правительственном ведомстве; мать — вся в домашних заботах; сын, по имени Адриа́н, которому тогда было семнадцать лет; и, наконец, маленькая Марта, ходившая в пансион поблизости. К ней-то я скоро привязался, хоть и у неё водились свои недостатки. Была она девочка добрая, родителей любила, наставники были ею довольны. Зато брат её Адриа́н — тот был малый никудышный: служил приказчиком в галантерейной лавке, а уже́ важничал и полон был тщеславия. Всё своё скудное жалованье он тратил на наряды и тотчас вздумал завладеть мною; к счастью, младшая сестра не дала себя в обиду и защищала меня от него с немалой отвагой.

Долго ли, коротко ли, а прожил я у Дювиньо́ уже́ месяц, когда на меня упала первая дождевая капля.

Было воскресенье; мать с дочерью выходили из церкви, как вдруг начался ливень.

— Мама, — сказала девочка, — а что, если я спрячу мой красивый зонтик под плащ? Я так боюсь его испортить!

Я задрожал от стыда: неужели она осрамит меня, а себя выставит на смех? Вы ведь знаете, дорогие мои читатели: плащ прячут от дождя под зонтиком, но зонтик под плащ — никогда.

К счастью, госпожа Дювиньо́, женщина рассудительная, ответила:

— Напротив, моя маленькая, надо раскрыть твой зонтик: он убережёт нас обеих от дождя, а короткий дождик ему ничуть не повредит, за это я ручаюсь.

[Иллюстрация: «Надо раскрыть твой зонтик».]

Девочка послушалась, и я распустился под этим благодатным ливнем.

С каким удовольствием чувствовал я, как по моему туго натянутому шёлку падают капли, будто лёгкие пальцы постукивают по бубну! Шум весёлый, звонкий, такой, что сам зовёт вперёд; и доказательство тому — обе дамы невольно прибавили шагу. Я был разом и взволнован, и опьянён, и немного смущён... Думается мне, молодой храбрый новобранец, впервые идущий под огонь, должен испытывать что-нибудь подобное; только для нашего брата боевая стихия — вода: в ней нам жить и в ней умирать.

Вот так-то и совершилось моё официальное вступление в службу.

Спустя несколько дней, когда небо грозило дождём, господин Дювиньо́ сказал дочери:

— Марта, одолжишь мне свой зонтик сходить в контору? Мой отдан в починку.

И в самом деле, мой бедный собрат, уже с некоторого времени опасно хворавший, был отправлен к своему доктору, где ему предстояло провести несколько дней на лечении.

— Экая рассеянность — забыть зонтик!

Господин Дювиньо́ подскочил к своему начальнику.