«Любовь вечна» — фрагмент

Глава первая

С тех пор как старший брат оказался за океаном, Эберхарду стало легче дышать. Курт был старше на пять лет, и эти пять лет тяжело давили на чувствительного мальчика. Только теперь перед ним открылся простор для собственного роста. До сих пор он был младшим, которому приходилось расти в тени старшего; теперь наконец он стал «молодым господином» и уже не дрожал от мысли, что старший поднимет его на смех или даже пожалеет.

Господина Реймерса, отца этих детей, часто не бывало дома. Дела вели его из одного конца Европы в другой. Уже несколько лет он был вдовцом.

Когда он возвращался из поездок домой, ему хотелось застать в доме уют и весёлые лица. Ютта и Эберхард это знали: как большинство детей, они были наблюдательны. Они подметили и другое: отец обходит неприятное стороной, а ладить с ним легче всего, если по возможности таить от него всё огорчительное. Не сговариваясь, брат и сестра сообразовали своё поведение с этой отцовской особенностью. И, собственно, это было единственное, в чём они молчаливо сходились.

Как часто бывает в семьях без матери, со стороны дети казались довольно самостоятельными и не по летам смышлёными. Им пришлось уживаться с чужими людьми, пришлось защищаться, отстаивать своё место. С одной стороны, они привыкли обходиться собственными силами; но, поскольку выросли они в большом доме, они усвоили и другую привычку: заставлять других работать на себя, распоряжаться прислугой и держать её в постоянной беготне.

Вдова в годах, нанятая отцом вести хозяйство вместо хозяйки дома, тоже была не из тех, кто способен внушить детям почтение. Фрау Хёльцль жила в постоянной тревоге, как бы не потерять хорошо оплачиваемое место у господина Реймерса. Главным её старанием было сохранять хозяина в хорошем расположении духа. Но обычай всё заминать и прикрывать скоро поставил её в зависимость от детей, а те пользовались шатким положением этой дамы.

Так как отец бывал дома лишь временами, да и тогда его отвлекали всевозможные дела и светские обязанности, дети по большей части были предоставлены самим себе. Эберхард учился в последнем классе гимназии, и выпускные экзамены были уже недалеко. Ютта ходила в школу для девиц. Каждый из них шёл своим путём: они не вмешивались ни в дружбы друг друга, ни в особые пристрастия, ни во всё то, где между мальчиком и девочкой сама природа положила границу.

Индукционная машина по какой-то непостижимой причине сегодня не желала действовать, и Эберхард, выругавшись, отодвинул её в сторону. Ютта уже хотела уйти, полагая, что теперь свободна, но он окликнул её: пусть поможет ему с микроскопом. Он уже принёс ящик с препаратами и начал настраивать прибор, когда на лестнице послышались шаги и в дверь постучали.

Не дожидаясь «войдите», вошёл молодой человек высокого роста, с рыжеватыми волосами и пятнистым, нездоровым лицом. Не украшала его и борода, росшая с просветами и напоминавшая дурно взошедший посев.

Бруно Кнорриг, казалось, чувствовал себя здесь как дома. Он говорил громко и уже на пороге смеялся без видимой причины. Пальто он сдёрнул с себя и бросил на спинку ближайшего стула. При этом из кармана выпала на пол книга. Эберхард поднял её, пожалуй, скорее из любопытства, чем из вежливости.

— Ах, брось! — крикнул Бруно и потянулся отнять у него книгу. — Увидел её на прилавке, а раз отдавали за три марки пятьдесят вместо шести, купил. Подумал, это как раз для тебя. По части естествознания, понимаешь!..

И тут же — взгляд в сторону девушки.

Ютта нахмурилась: намёк был ей понятен.

— Гм, брат... — произнёс Эберхард, перелистывая книгу. — Для маленьких девочек, во всяком случае, не годится!

— Мы, я думаю, можем посмотреть её и в другой раз, — перебил его Бруно, которому ни за что не хотелось спугнуть хорошенькую Ютту.

Но на Эберхарда та половина страницы, которую он успел прочесть, уже возымела действие. Он дал сестре знак, что господа желают остаться одни. С сожалением смотрел Бруно, как девушка лёгкими шагами исчезает.

Молодые люди и не подозревали, с какой охотой Ютта их покинула. Бруно Кнорриг её нисколько не занимал; он казался ей скучным и смешным. С рано созревшей зоркостью на такие вещи она уже разобрала про себя и его костюм, и бороду, и дурной цвет лица.

Куда лучшее развлечение, нежели в прокуренной лаборатории, ждало её в другом месте; туда-то и несли её теперь нетерпеливым бегом маленькие ножки.

Во дворовом флигеле, отделённом узким двориком от уличного дома, на третьем этаже, устроил себе мастерскую один художник. Звали его фон Вайшах. С ним Ютта Реймерс была дружна; едва проходил день, чтобы она не забежала к нему хоть на четверть часа.

Вайшах был уже не юноша. Прежде чем обратиться к искусству, он служил в армии и в отставку вышел в чине подполковника. Живопись с молодых лет была его страстью и занимала куда больше, чем королевская служба. Но семейные обстоятельства и ясное сознание, что уменья его не хватит, чтобы на нём строить жизнь, удержали его от того, чтобы сменить пёстрый мундир на рабочий халат художника. Потом ему досталось небольшое наследство, и оно позволило осуществить мечту всей его жизни.

Долгая поездка для изучения искусства привела его в Италию и Грецию. Когда он счёл себя достаточно вдохновлённым античностью и Возрождением, он избрал местом пребывания Мюнхен, полагая, что если для занятий искусством ему ещё чего-либо недостаёт, то здесь это само прилетит к нему, можно сказать, с воздухом. Он нанял квартиру с мастерской и покрывал красками холст за холстом. Летом он ездил в Дахау, а зимой превращал привезённые оттуда этюды в картины.

Знакомство Вайшаха с Юттой завязалось самым невинным образом, в подъезде. Художнику бросилось в глаза лицо девочки; а так как для задуманной им жанровой картины ему нужна была юная головка, которая передала бы именно это сочетание милой, уже что-то предчувствующей детскости и ещё дремлющей женственности, он однажды попросту спросил Ютту Реймерс, не согласится ли она час ему позировать. Девочка без всяких раздумий последовала за ним.

Одного часа, разумеется, оказалось мало. Ютте понравилось, что её пишут. Сеансы, помимо всего занимательного, что сулила мастерская, имели для неё ещё и прелесть запретного. Отец не должен был знать, где она проводит иные из своих свободных от школьных занятий часов. И хотя господин Реймерс вовсе не был из строгих отцов, рано проснувшаяся догадливость подсказывала девочке: отец, на многое смотревший сквозь пальцы, её посещений мастерской живописца всё же не потерпит. А так как господин Реймерс часто бывал вне дома, а когда бывал дома, не имел привычки особенно вникать в то, чем заняты его дети в тот или иной час дня, Ютте до сих пор легко удавалось хранить свою тайну. Эберхард, правда, знал об этом; но и у него находилось немало такого, что надо было прятать от отцовских глаз, и потому у него были все основания не выдавать сестру.

Сегодня она несколько запоздала. Ютта знала, что Вайшах её заждался. В последнее время он опять весь был поглощён картиной, «вдохновением» для которой, как он говорил, обязан был Ютте.

Теперь она уже довольно хорошо изучила его странности. Когда у него возникал замысел, его охватывало нетерпение: он ходил по мастерской взад и вперёд, зажигал одну сигарету за другой, горячо говорил и размахивал руками. «У меня великолепная мысль!» — повторял он на бесчисленные лады. Тогда он называл Ютту самыми нежными именами. Она была его «богиней», его «доброй феей», его «гением», его «Форнариной». Тогда же он дарил ей цветы и угощал её пралине, сколько она хотела.

Но проходило несколько недель — и всему этому великолепию наступал конец. Тут он принимался за работу: сеанс за сеансом, сперва с трудом наносил рисовальным углём очертания на грунтованный холст, клал основной тон, тщательно выверял пропорции, ставил блики. Где усиливал свет, где углублял тень, проверял в зеркале верность рисунка, стирал, переписывал, ломал всё построение и начинал заново. И так до тех пор, пока наконец, отчаявшись, не отставлял холст лицом к стене, лишь бы не видеть перед собой своей работы, которую теперь называл «жалкой мазнёй».

Неделями после такого поражения господин фон Вайшах мог просиживать без дела, читая книги об искусстве и куря сигареты. В такие поры Ютта Реймерс становилась ему особенно необходима; она-де была «единственный человек», с которым можно перемолвиться «разумным словом». Впрочем, беседа выходила односторонняя. Он произносил пространные речи о пленэре и импрессионизме, хулил коллег-живописцев и превозносил собственную манеру как единственно верную. Ютта, понимавшая лишь самую малость из того, что он говорил, потому что он с наслаждением купался в технических выражениях, коротала время: листала альбомы, читала журналы, ела пралине или играла с большой трёхцветной ангорской кошкой, которую отставной подполковник держал при себе как единственную спутницу жизни.

У маленькой Ютты в этот вечер было нечисто на совести перед её другом. Она знала, что он хочет её фотографировать, и обещала прийти в мастерскую в первый же ясный день. А сегодня с самого раннего утра светило солнце; к тому же был праздник Всех святых, занятий в школе не было, и времени у неё хватало. Но именно потому, что она знала: там, напротив, сидит человек и с нетерпением её ждёт, — она и не пошла. Её забавляло воображать, как он ходит по мастерской из угла в угол, каждые десять минут смотрит на часы, сердитый и взвинченный.

Станет ли он её упрекать? Надо было поскорее придумать оправдание: была в церкви, заходила к подруге, делала уроки, — лишь бы он не слишком рассердился.

С тревожно стучащим сердцем девочка стояла перед дверью, на которой на латунной табличке значилась фамилия: «фон Вайшах». Она не позвонила, а постучала условленным стуком. У фон Вайшаха была такая причуда: когда на него находила «меланхолия», он не желал никого принимать — ни товарищей-живописцев, ни натурщиков, ни прежних сослуживцев. Тогда он попросту не отворял, сколько бы ни звонили за дверью. Исключение делалось только для маленькой Ютты: ей вход был открыт во всякое время.

Итак, она постучала как полагалось. Ей тотчас отворили. Это был сам Вайшах.

— Я так ждал тебя, Ютта. Иди в мастерскую! Я сейчас к тебе приду; только закончу одеваться.

Он был — она едва это заметила — без галстука, с первым попавшимся сюртуком, накинутым поверх фрачной сорочки.

— Ты уходишь?

— Да, да! Ступай в мастерскую!

Ютта сделала, как ей было велено. В мастерской уже стоял полумрак. Она знала, где лежат спички, и зажгла лампу. «Мукки», ангорская кошка, мурлыча, подошла потереться о Ютту — с притворной ласковостью фаворитки, приветствующей соперницу.

Но Ютте было не до Мукки; она с любопытством огляделась. Работал ли он?

Она повернула к себе несколько полотен: это были наброски к картине, которую он называл «Вдохновение» и которая так и не пошла дальше первоначального замысла. Потом ей попался автопортрет. Его можно было узнать безошибочно: лысый лоб, волосы над ушами уже с проседью, большой нос и могучая борода. Но одежда была иная, похожая на одеяние отшельника. В руке, пока лишь намеченной углём, он держал арфу.

Ютта с изумлением смотрела на картину. Ей было досадно, даже обидно. Ведь он ни словом ей об этом не обмолвился! Всё было сделано у неё за спиной. По её понятиям, он не имел права приниматься за новую работу без её одобрения.

Мукки вскочила на табурет и сидела там, выгнув спину и втянув голову. С важной серьёзностью глядела она на картину, с таким превосходством во всём облике, будто и у неё в подобных делах имелось своё суждение.

Тотчас затем вошёл Вайшах, высокий и стройный, чуть сутулясь. Он был во фраке; в петлице виднелась орденская ленточка. В таком виде он, разумеется, мало походил на автопортрет, где был изображён во власяном одеянии.

— Дитя моё, отчего ты сегодня в полдень не пришла? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — У меня тут был человек с костюмами; старьёвщик, у него есть одежды прошлого столетия. Вот это — от него.

Он поднял длинный бурый плащ, под которым лежала арфа.

— Подлинные вещи! Я хочу написать нас обоих: себя — Арфистом, тебя — Миньоной. Большая мысль! В этом сюжете таится невыразимое настроение. Конечно, я не назову так картину. Никакой подписи, никакого подчёркивания вовсе не нужно. Я просто беру своё лицо, лишь слегка переделанное для этой цели, и твои черты, Ютта, такими, каковы они есть, — и готова самая прекрасная, самая волнующая картина на свете. Просто, без всякой позы, как мне всегда мечталось, — это будет большое, глубокое, серьёзное произведение!

Заложив руки за спину, он широкими шагами ходил по мастерской и, опустив голову, втянув её между угловатых плеч, говорил в свою длинную бороду.

Ютта привыкла к его странностям; при ней он нередко произносил такие монологи.

— Для меня это было словно откровение, когда я наткнулся на этот сюжет. Это разрешение задачи. Зачем искать сюжеты, притягивать их за волосы! В конце концов художник может дать только самого себя; все великие испокон веку так и поступали. Только не иллюстрация к Гёте, ради Бога! В этой картине я даю самое своё, самое сокровенное переживание. Арфист — это я, а ты — Миньона. Но искусству, в конце концов, нужен посредник; здесь мне должны послужить образы поэзии. Я пользуюсь ими как бы символами, всем знакомыми. Тем самым я заранее устанавливаю между собой и зрителем связь интереса и понимания. Никто не сможет уйти от впечатления. «Это Арфист и Миньона!» — вот какой должен быть возглас. «Именно так, и никак иначе, они могли выглядеть». Каждая малейшая складка, каждый волосок должны казаться подлинными. При всей тонкости настроения я хочу создать произведение искусства безусловно реалистическое.

Что Ютте было до «настроения» и «реалистического произведения»! Куда больше занимало её то, что он перед тем обронил о платье. Как только он дал ей вставить слово, она спросила его об этом.

— Ах, если бы ты была здесь, Ютта, сегодня в полдень, на примерке костюмов! Леви принёс три платья. Но ни одного оставить не захотел. Редчайшие вещи. Тончайшее крапивное полотно, такое носили наши прабабки. В таком платьице есть своё настроение. Не можешь ли ты назначить мне на завтра определённый час, когда ты непременно придёшь, Ютта? Ведь дело только в том, чтобы Леви на тебя взглянул и примерно знал мерку. Цвет я выберу сам, какой подойдёт мне к картине. Лицо у тебя словно нарочно создано для Миньоны, особенно рот и глаза. Я должен дать тебя чуть старше, чуть знающей, опытнее; больше женщиной, так сказать. В остальном не будет изменена ни единая морщинка. Причесать тебя, конечно, тоже придётся сообразно стилю времени. Я приглашу из театра женщину, которая в этом смыслит. Волосы у тебя ведь красивые.

— Если я их распущу, они у меня вот досюда, — сказала Ютта с полным сознанием своей цены.

Он смотрел на неё с восхищением. Можно было усомниться, только ли к ребёнку обращена его нежность — к ребёнку, вдохновлявшему его искусство. Он обходился с нею как со взрослой, а не как с девочкой-подростком, которая каждое утро ходит в школу с книжной сумкой. Даже с вполне взрослой дамой он не мог бы держаться почтительнее.

Решение было принято.