Люцифер — фрагмент

Я вновь увидел вокзал той далёкой зимы, невинные глаза друга, провожавшего меня. Я уже собирался подняться в вагон. Меня поразили затейливые миниатюры, выведенные морозом на стёклах. Среди этих полярных пейзажей, на стекле моего купе, проступал образ дьявола — с рогами и ртом, раскрытым в демоническом смехе. Глаза под бровями, проведёнными наискось, смотрели на меня с неподвижной настойчивостью, от которой становилось неловко. Я до того изумился, что решил: мне мерещится, и сказал другу:

— Ты видишь что-нибудь на этом стекле?

— Ровно ничего, — ответил он.

Раздался свисток; я захлопнул дверцу, и, когда поезд тронулся, услышал с перрона крик друга:

— Да, да, вижу! На стекле дьявол.

Сначала я восхищался тонким искусством случая; но мало-помалу это стало меня раздражать. Трёх или четырёх пассажиров, сидевших в купе, это лицо словно не замечало; оно упрямо смотрело на меня. Я провёл рукой по стеклу, надеясь стереть рисунок, но таинственный художник работал по ту сторону. Тогда я поднёс лицо совсем близко и обдал стекло влажным дыханием. Добился я лишь того, что глаза стали больше, а оскал рта — ещё нестерпимее.

Помню: я уже готов был, не считаясь с протестами пассажиров, распахнуть дверцу, несмотря на холод, лишь бы избавиться от этого наваждения; но тут поезд остановился и освободил меня от него.

Мне не сразу удалось забыть этот случай. И всё же он исчез бы среди тысяч образов того кинематографа, который и есть наша жизнь, если бы нелепая фигура, только что возникшая передо мной, внезапно не вернула его к жизни.

Я пожал плечами. Несколько раз моргнул. Передо мной снова был один лишь особняк господина де Сент-Эгюльфа, который я пришёл рассматривать этой жаркой июньской ночью.

Я взглянул на часы и продолжил прогулку. Было немного за одиннадцать, и обе сёстры, должно быть, укладывались спать в своей комнате, где они спали вдвоём. Быть может, они уже лежали в постели и читали — каждая со своей стороны, при свете двух ламп.

Две девушки! Две лампы! Моя двойная любовь! Добро и зло! Как всё это было стройно — и вместе с тем таинственно!

Я остановился и провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с него то выражение тупости, которое порой ложилось на мои черты и, несмотря на все мои усилия, не сходило. Мне только что представились тела двух девушек: прелесть обнажённых рук, очертания и упругость грудей, которые, должно быть, проступали под сорочками. Стоял июнь, жара была нестерпима. Может быть, они отбросили простыни и покоились, отдавшись той истоме, какую приносят летние вечера.

В эту минуту на тротуаре меня задел человек с деревянной ногой; для калеки он шёл с удивительной быстротой. Я подумал: протяни я к стержню его деревянной ноги свою трость с загнутой ручкой — он упал бы, закричал, решив, что на него напали, и от шума ставни обоих окон раскрылись бы, словно веки. Я увидел бы линию плеч у самой шеи, впадины под мышками, порыв тонких станов над каменным подоконником. Безумие! Проворный калека уже исчез в конце улицы, а я всё ещё стоял с раскрытым ртом перед вдруг потухшими окнами.

Зачем я пришёл бродить по этой улице? Я был уже не в том возрасте, чтобы пускаться в подобные похождения. Господин де Сент-Эгюльф, отец Эвелины и Лоранс, мог вдруг выйти, увидеть меня и счесть странным, что я стою перед его домом. Для него я был не другом, а знакомым, который с неослабным старанием добивался большей близости. Он полагал, что нас связывают общий вкус к таинственному и восхищение его идеями, которое я якобы питал. Он всегда пространно излагал их передо мной, а я, благодаря способности округлять глаза и кивать, думая при этом о другом, скрывал от него полное презрение, какое внушала мне его глупость. Многие мужчины, окутанные облаком собственного тщеславия, не замечают, что через них ищут пути к их жене, дочери или любовнице.

Раз я был там, значит, я был влюблён. Но в которую из двух? Я никогда не мог столковаться с самим собой, что, собственно, значит слово «любовь». То, что я испытывал, при некоторой натяжке можно было назвать и так. Но любить сразу двух сестёр! В этом крылась какая-то тайна. Сильнее меня влекло к Эвелине. Прежде всего потому, что я чувствовал: она недоступна всякому желанию. Она была мистической натурой. Будь она христианкой, она ушла бы в монастырь. Отец набил ей голову самыми безумными идеями. Я даже готов был поверить, что она воображает за собой духовную миссию. Как будто духовная миссия может быть возложена на столь желанное тело! Впрочем, была ли она миссионеркой или нет, для меня это не имело никакого значения. Эвелина втайне полагала, что мужчина, перешагнувший за тридцать пять, достигший этого преклонного возраста, должен отстраниться от жизни, сделаться отшельником — да мало ли что ещё? И я знал, хотя она никогда этого не высказывала, что, по её мнению, мне-то особенно не следовало позволять себе поднимать глаза ни на неё, ни на её сестру, ни на какую бы то ни было женщину. Я понял это по тому, как она рассматривала мои виски, с каким вниманием принималась считать мои волосы, которых, однако, было ещё немало, как мерила взглядом худобу моей шеи, где возраст выдаёт себя. Такой презрительный осмотр никак не вязался с духовной миссией. Она ненавидела меня, я был в этом уверен, и я тоже поклялся... Но клятва эта таилась на самом дне моего сердца.

Лоранс любила меня. Я говорил себе это без всякого тщеславия. Она не раз, и намеренно при мне, заявляла, что молодые люди её нисколько не занимают. Это был верный знак; я уже не говорю о пожатиях руки, о двусмысленных словах и о сцене в столовой. Но если бы существовали весы и невесомые гири, чтобы взвешивать любовь, оказалось бы, что Лоранс я люблю меньше, чем Эвелину. Она, разумеется, была не так хороша собой, как сестра. Черты её были неправильны, рот слишком велик и слишком чувствен; ослепительные зубы невольно наводили на мысль об укусах, а в лёгкой качке её стана мне чудилась пантера, которую я видел годом раньше в зверинце. К тому же она была брюнетка, а меня с непреодолимой силой влекло к блондинкам. В её волосах, правда, вспыхивали рыжевато-золотые отблески, но, на мой вкус, их было недостаточно. Главный же её недостаток состоял в отсутствии ума — или, вернее, того рода ума, который я ценю. В ней не было ни крупицы мистицизма. О ней говорили, что это существо всецело земное. Я видел, как она ела, — с поразительным аппетитом. Она посмеивалась над стараниями отца и сестры вступить в общение с потусторонним миром; членов кружка ессеев, равно как и исследователей древних религий с их тайнами, она почитала чудаками. Для меня она делала исключение, потому что в её присутствии я умел — то чуть приподняв угол рта, то ловко подмигнув, — дать ей понять, будто я лишь мнимый верующий, несколько иронический любитель, явившийся в дом её отца только ради неё.

Лоранс я любил не так сильно, как Эвелину; но стоило мне подумать о её природной независимости, о каком-то бунте против всего на свете, который прорывался в её словах и выдавал себя в каждом движении, — и я любил её сильнее: меня всегда влекло к бунту, хотя сам я довольно рабски повиновался предрассудкам света. Я знал, что Лоранс и Эвелина были от разных матерей и что господин де Сент-Эгюльф взял Лоранс к себе восьмилетней девочкой, чтобы спасти её от нищеты. Как растение, чьи корни напитались плодородным навозом, она вынесла из первых лет что-то живучее, дерзкое и нездоровое — то, что делало её для меня ещё притягательнее. Госпожа де Сент-Эгюльф — добродетельное чудовище, палач с гладко прилизанными волосами, — истязала её на решётке семейного долга, колесовала благими намерениями. Она даже добилась, чтобы Лоранс на несколько лет заключили в исправительный дом.

Но Эвелина, чистая, горделивая, получила от природы возвышенность духа и вместе с тем дар безукоризненного тела. Я не мог без дрожи думать о её пепельных волосах, которых она не остригла, об уходящем изгибе её шеи, о сиянии, исходившем от всей её особы: оно отнимало у материи платьев всякую прозрачность, делало их тяжёлыми, такими, что их нельзя было приподнять, словно покров целомудрия.

Если я стоял здесь, значит, меня привело предчувствие, а стало быть, должно было что-нибудь произойти. Мысль о возвращении после бесплодного созерцания особняка, в котором только что погасли два освещённых окна, вдруг стала для меня нестерпимой. Я чуть было не бросился к двери и не крикнул во весь голос: «Лоранс! Эвелина!» — не заботясь о том, что может появиться раздражённый и ошеломлённый отец.

Меня остановил аромат акации. Цветущая ветка выступала из-за стены и роняла на меня пресноватый запах плоти и весны. Я захотел сорвать её, но ветка была слишком высоко. За эти несколько минут мне уже во второй раз пригодилась крючковатая ручка моей трости. Я протянул трость, взяв её за нижний конец, и в душе похвалил себя за поэтическую мысль вернуться из ночной вылазки хотя бы с одним цветком.

Именно в эту минуту я услышал лёгкий шум у двери особняка господина де Сент-Эгюльфа. Я замер. Дверь отворилась, и, пока цветущая ветка поднималась назад к небу, на пороге возникла женская фигура.

Я стоял в тени, и меня нельзя было заметить. Первая моя мысль была радостна: значит, предчувствие меня не обмануло. Тайное предостережение толкнуло меня прийти сюда. В моём бессознательном таился советчик, исполненный мудрости. Вторая мысль была тревожна. Как мне следовало поступить? Броситься к ней? И прежде всего — кто вышел из особняка?

Дверь бесшумно закрылась, и силуэт — Эвелина или Лоранс — быстро скользнул вдоль улицы. Повинуясь инстинкту, я кинулся следом. Летнее манто, развевавшееся впереди, мешало мне разобрать, с которой из двух сестёр я имею дело. А впрочем, не горничная ли это? Я отбросил предположение, уничтожавшее весь смысл моего предчувствия. К тому же семейное сходство обеих сестёр сказывалось даже в походке.

Только у поворота сердце у меня зачастило, как бывает от внезапно сообщённой дурной вести. Зачем девушке вот так, украдкой, уходить из дому среди ночи? То, как она позаботилась, чтобы дверь не хлопнула, показывало: она хотела, чтобы отец ничего не узнал о её уходе. Я подумывал свернуть направо, добраться до освещённой авеню, которую пересекал вечером, и затем вернуться назад. Тогда я очутился бы лицом к лицу с той, за кем шёл, и мог бы сделать вид, будто встретил её случайно. Но я подумал, что после такого манёвра буду задыхаться. К тому же я рисковал потерять её из виду.

Пока эти мысли сменяли одна другую, из тени медленным ходом выехал таксомотор, и я увидел, как девушка подала ему знак. Она отворила дверцу и проскользнула внутрь гибким кошачьим движением, по которому я её узнал. Это была Лоранс.

Случай распорядился так, что из той же тени вынырнул второй таксомотор; я сел в него, и по моему приказанию он рванулся вслед за первым.

В моём чувстве было поровну боли — оттого, что Лоранс, быть может, ускользала от меня, — и радостного волнения: я мчался по следу загадки.

По дороге я старался обмануть самого себя: все женщины одинаковы. В сущности, я это предвидел. Да и, впрочем, что за важность!

Ничего я не предвидел. Случившееся казалось мне весьма важным. Горечь моя всё росла. Как во сне, я видел винные лавки с террасами, выплёскивавшимися на тротуары, суетливых гарсонов, посетителей, промакивавших платками лоб. В воздухе тянулась та печальная весёлость, какую первые большие жары разливают по Парижу. Вдруг я заметил, что одно из стёкол такси поднято. Раздражённым движением я опустил его, даже не поглядев, не начертил ли на нём пар какой-нибудь рисунок.

— Так и есть! — пробормотал я, сам не зная почему, когда увидел, что мы подъезжаем к Монмартру. Там как раз раскидывалась ярмарка. Я увидел фургоны с крошечными окошками, четырёхугольные громады, укрытые серыми полотнищами, разобранных карусельных коней, усеявших землю. Перед ипподромом расходилась толпа.

Оба такси замедлили ход, и я втайне молил, чтобы Лоранс не остановилась на Монмартре, а продолжала путь дальше.

— Кто знает? — говорил я себе. — Быть может, её отец или сестра больны, телефон не действует, и она сама отправилась за доктором, чтобы тотчас привезти его.

Увы! Немного не доезжая до площади Бланш, её такси остановилось. Я подал знак своему шофёру тоже остановиться. Издали я заметил, что Лоранс держится совершенно непринуждённо и, дожидаясь сдачи, которую ей отсчитывали, смотрит направо и налево со спокойным любопытством. Она лёгким шагом пересекла бульвар и направилась к «Мулен-Руж».

Мне казалось, жара всё усиливается. Оркестрики кафе, затихая, навевали вялую негу казино. Вращающийся огонь какой-то неведомой световой рекламы мерно посылал вспышки. Меня чуть не задел заполуночный трамвай. Он был переполнен мещанами, которые, только оттого, что провели вечер в кинематографе, принимали вид утомлённых кутил. Вокруг меня подымался хмельной гул, и внезапно я почувствовал себя усталым и ненужным. Небо было изрешечено равнодушными звёздами.

Лоранс не вошла в «Мулен-Руж». Она шла теперь не спеша мимо кафе, полных отвратительных мужчин, которые, скалясь и сопя, провожали глазами женщин, проходивших перед ними по тротуару. Улица Лепик была запружена странными существами: одни предлагали газеты, другие покупали апельсины или тут же ели их; попадались лохматые богемщики, горбуны, женщины с лицами выходцев с того света. Лоранс проходила сквозь этот причудливый народец, который по окончании спектаклей словно вылупляется из мостовых Монмартра, точно сама принадлежала к нему. В ней было столько непринуждённости, что я нисколько не удивился бы, увидев, как она обменивается приветствиями направо и налево.

Вдруг она скрылась в кафе. Заведение было довольно дурной славы, сборище уличных девок и торговцев кокаином. Меня словно осветило догадкой. Кокаин! Не за ним ли она пришла? Я попытался заглянуть поверх голов посетителей, сидевших на террасе, и увидел Лоранс: гибкая, чуть подав голову вперёд, она шла между столиками в зале, глядя на людей за пивными бокалами, как пантера перед прыжком, как уличная женщина, готовая подсесть к тому, кто подаст ей знак.

Любопытство заглушало во мне тревогу. Двое хамов, довольно красивых парней, с гладко выбритыми лицами, жестом пригласили её. Один из них приподнялся наполовину и, отогнув указательный палец, показал на скамью рядом с собой; я уловил в его глазах и в смешке то выражение идиотии, какое появляется у мужчин, когда они делают предложение незнакомой женщине.

Лоранс даже плечом не повела. Посмотрев им прямо в лицо, она прошла мимо, ничем не ответив на приглашение, словно зримые фигуры этих двух хамов вовсе не доходили до её восприятия.

Не было ни покупки, ни продажи, ни свёртка, украдкой переданного из руки в руку.

Мне пришлось поспешно отступить в сторону, и то, что Лоранс меня не увидела, было простой случайностью. Она прошла рядом со мной, и я заметил, как она долгим взглядом окинула людей, развалившихся перед кафе, словно рассматривала их.

Она кого-то искала.

Но кого?

Кто мог назначить дочери господина де Сент-Эгюльфа такое странное свидание — в этом кафе, где водились подозрительные люди, полицейские, поставщики кокаина?

Или:

Да, но он старше!