«Лусиус Дейворен», том 3 — фрагмент

Глава первая

«Я предпочёл бы сидеть взаперти в тюрьме на Уайткросс-стрит или в венецианских Пьомби, лишь бы Дженет была моей женой, чем без неё наслаждаться всем, что земля даёт — природной красотой или рукотворным блеском», — говорил он себе, когда кузины, неустанно расписывая прелести сельской жизни, образцом которой считали Хиллерсдон-Грейндж, докучили ему до мизантропического расположения духа.

— Вы, боюсь, вовсе не чувствуете природы, — сказала Белль, после того как целый час продержала Джеффри на ногах в тесных старомодных оранжереях, где она с отчаянным усердием увлекалась папоротниками и орхидеями, подражая леди Бейкер на свой небольшой лад.

— Боюсь, что нет, если речь о природе в цветочных горшках, — отвечал Джеффри, равнодушно зевнув. — Не сомневаюсь, эти калопогоны, гимнадении и прочие как-их-там очень великолепны, но я видел куда лучше: они росли на воле, в долинах южных склонов Скалистых гор. Вы, англичане, знаете природу только в миниатюре — бедное чахлое созданьице, выросшее без настоящего солнца. Вы и понятия не имеете о богине Гее в её титанической мощи, какой она является «по ту сторону».

— То есть в Америке? — презрительно сказала Белль, словно этот западный материк был чем-то слишком вульгарным, чтобы заслуживать её серьёзного внимания.

Солнце сияло над праздником леди Бейкер так весело, будто ясную погоду миледи могла обеспечить наравне с завтраком от Гантера или костюмами для живых картин. Сама хозяйка сияла, как этот солнечный день. Съехались все — во всяком случае, все, кого стоило принимать. Пожимая Джеффри руку, она улыбнулась ему с особенным радушием и прошептала обычную фразу:

— Как это мило с вашей стороны — приехать пораньше!

Белль и Джесси тотчас определили в крокетную партию; к этой игре Джеффри объявил безоговорочную неприязнь, чем, по мнению кузин, выказал непростительную нелюбезность. Освободившись таким образом от службы при этих прелестницах, он стал бродить по огромным садам и даже в такой день находил в обширных владениях уединённые уголки. В этих укромных аллеях — где ему лишь изредка попадалась забредшая парочка, занятая тем чувствительным разговором, который он грубовато называл «амурными глупостями», — мистер Хоссак давал волю собственным мыслям, тоже, надо сказать, амурного свойства. Здесь, думал он, Дженет Дейворен была счастлива в недолгое лето своей жизни; здесь узнала первые радости и первые боли невинной девичьей любви; и здесь, увы, отдала негодяю этот несравненный цветок души — первую девичью любовь. Эта мысль разжигала в нём свирепую ревность.

«Жаль, что там стрелял Луциус, а не я, — сказал он себе. — Ей-богу, я бы уж позаботился, чтобы моя пуля прошла сквозь него. У меня рука не дрогнула бы».

За вторым завтраком мистер Хоссак куда усерднее занимался разнообразными рейнскими винами, нежели паштетом из гусиной печени, куриным салатом или даже желаниями барышни, сидевшей подле него. Он был не в духе и зол на весь свет. Его ловко составленное объявление уже несколько раз появлялось и не принесло ни одного ответа. Он начинал думать, что судьбы противятся его счастью.

«Видно, если человек прилично обеспечен по части трёхпроцентных бумаг, ему уж больше нечего ждать от Фортуны», — думал он, без пощады расправляясь с отборными рейнскими винами миледи.

Когда второй завтрак был окончен, мистер Хоссак проводил свою барышню на солнечную лужайку, где ревностные стрелки из лука — двадцать семь дам при пяти джентльменах — натягивали тетивы на свои амуровы луки перед большим состязанием. Тут он сдал её на попечение одному из пяти кавалеров с луками, все они имели вид невыразимо скучающий, а сам вскоре удалился — куда, ему было безразлично; куда угодно, куда угодно, только бы прочь из этого мира завтраков, крокета, флирта и пустых забав.

Бродя без цели, он мало-помалу вышел к глухой окраине марденхолмского парка, отведённой под разведение огромных рододендронов; там была небольшая калитка, выходившая на зелёный просёлок. Этой калиткой он и вовсе ускользнул из Марденхолма, радуясь, что уходит от светского мира, представленного здесь крокетистами и стрелками-токсофилитами, а более всего — его требовательными двоюродными сёстрами, Белль и Джесси.

Просёлок был по-деревенски тих и уединён; раскидистые ветви каштанов и яворов надёжно заслоняли его от солнца, клонящегося к западу; там и сям среди них поднималась более величавая громада дуба, разливая в послеполуденном свете остров густой тени. В целом — приятный просёлок, даже если идти сюда только затем, чтобы дать волю самым печальным мыслям.

Дорога шла по склону холма. Справа и слева от него мягкими волнами уходили луга, поделённые на небольшие участки живыми изгородями, растрёпанными и нестрижеными, — в них-то и состоит краса английского пейзажа; а внизу, почти, казалось, у самых его ног, лежала маленькая деревушка, приютившаяся в долине, похожей на чашу. Она была так уютно укрыта полого сбегавшими лугами, так заслонена с севера и востока высокими стенами листвы, что можно было вообразить: суровые зимние ветры проносятся где-то высоко над её скромными кровлями и не тревожат ни листка в незатейливых садиках; град, снегопады и морозы растрачивают свою ярость на окружающих холмах, оставляя этот избранный уголок нетронутым; даже сборщик податей забывает о его существовании.

Там было с полдюжины домиков, само совершенство сельской прелести, — с садиками, где через край разрослись розы и жимолость и стояли ульи; был деревенский трактирчик, до того невинный и домашний с виду, что можно было решить: уж крепкое питьё, какого бы рода оно ни было, менее всего занимает мысли его посетителей; была маленькая сутулая старая церковь с приземистой квадратной башней и крошащимися белёными стенами; было зелёное кладбище, всё бугры да впадины, словно морская зыбь, — над ним высились два громадных тиса, и их вечнозелёная хвоя с января по декабрь стояла шатром над простыми сельскими могилами.

Посреди разбросанных домиков, на несколько футов ниже церковного кладбища, лежал небольшой зелёный лужок: в этой деревне ни одна постройка не стояла вровень с другой. Здесь задумчивый ослик неторопливо щипал мягкую траву, и здесь же на глади хрустально-чистого прудка плавало с полдюжины гусей, не тревожимых предчувствиями Михайлова дня.

Всё вместе составляло картину на редкость прелестную и деревенскую, и Джеффри впервые после возвращения в Хэмпшир почувствовал, что примирился с природой.

«Это лучше всех тигровых орхидей в коллекции леди Бейкер, — размышлял он, примостившись на перелазе и вынув футляр с сигарами, чтобы покурить в тишине. — Зачем знатные дамы разводят венерины башмачки и кувшиночники, когда с меньшими затратами могли бы окружить себя образцовыми деревнями и счастливым крестьянством? Неужто роль леди-благодетельницы совсем вышла из моды?»

Он закурил сигару и предался размышлениям о жизни вообще, сонно разглядывая домики и гадая об их обитателях, как не раз уже гадал о жильцах старых, скучных домов в старых, скучных провинциальных городках. Эти домики стояли как будто выше обычной своей породы: чище, светлее, с виду зажиточнее. Ему не верилось, что за этими простыми оштукатуренными стенами могут бить жён или творить ещё какое-нибудь беззаконие. Поблёскивающие оконца в ромбических переплётах казались прозрачными, как совесть честного человека; в большинстве жилищ дверь на улицу была распахнута настежь, словно хозяева сами звали заглянуть внутрь. Видны были часы с недельным заводом, посудная горка, убранная пёстрой фаянсовой посудой, круглый столик, накрытый к чаю, колыбель, удобное кресло, плетёная птичья клетка, ряд горшков с геранями — вся нехитрая обстановка домашнего очага. Ему казалось, что он набрёл на маленькую Аркадию.

Пока он сидел так, размышляя и не спеша покуривая, нисколько не желая возвращаться в цивилизованный мир — к бойким провинциальным кузинам, живым картинам, подтаявшему мороженому, классической музыке и всеобщей пустоте, — дверь того единственного домика, который не приглашал к осмотру своего нутра, вдруг отворилась, и оттуда вприпрыжку выбежало дитя: в широкополой ливорнской шляпе, из-под которой струились длинные золотистые локоны, в хорошеньком передничке из голландского полотна; стройные ножки были в синих чулках. Дитя словно с картины мистера Милле.

Джеффри едва не свалился с перелаза; недокуренная сигара выпала у него из руки. Несколько мгновений он сидел, окаменев, как изваяние, и только смотрел. Потом вдруг сорвался с места, кинулся через узкую зелёную полоску и заключил в объятия это дитя-мотылька.

— Да ведь это моя маленькая Флосси! — вскричал он в восторге, покрывая поцелуями крошечное личико; маленькая барышня принимала их без единого звука. Разве не успел мистер Хоссак снискать её расположение всеми способами подкупа и порчи нравов — дорогими французскими бонбонами, роскошными изданиями любимых сказок и немецких историй о кобольдах, заводными белыми мышками, бегавшими по полу, и заводными почтовыми каретами, которые, стоило их пустить, с отчаянной прытью неслись неведомо куда и после нескольких безрассудных рейсов терпели крушение? — Это моя драгоценная маленькая Флосси! Милая моя, где мама?

— Мама, мама! — закричала девочка, оглядываясь к домику. — Выходи, посмотри, кто пришёл!

И, снова обернувшись к Джеффри, она спросила с простодушным детским себялюбием:

— Ты привёз мне ещё французских конфет, в коробке с картинкой на крышке, как в прошлый раз?

— Милая моя, мне следовало бы явиться именно с такой коробкой, — отвечал Джеффри, схватив девочку за руку и увлекая её к домику, — но как мог я предвидеть такое счастье — найти тебя здесь, в этой о-навеки-благословенной-деревне! — воскликнул влюблённый, в восторге чеканя сложное слово на немецкий лад. — Мама там? О, веди меня к ней, душенька, веди!

Живые картины, бойкие кузины, леди Бейкер, все притязания цивилизованного общества — всё исчезло без следа перед радостью этой находки. Он был простодушен, словно индеец из племени чёрноногих, выросший в бездорожных охотничьих просторах Запада.

— Веди меня к ней, дорогое дитя, — воскликнул он; и девочка повела его в садик у домика, где в закатном свете гудели пчёлы, воздух был сладок розами и гвоздиками, а под стрехами весело щебетали ласточки.

Там, на пороге, окружённая, словно картиной рамой, крепкими чёрными брусьями, стояла та единственная женщина, которой поклонялась его душа, — высокая, стройная, прекрасная, точно богиня, ненадолго соизволившая ступить на эту дольнюю землю.

Она смотрела на Джеффри с нежной радостью и смятённым изумлением; чувства эти, столь различные, странно сливались в выражении её красноречивого лица.

— О, Джанет, — сказал он, — как могли вы быть так жестоки — убежать от меня?

— А как могли вы быть так недобры — последовать за мной? — с упрёком спросила она.

— Я не следовал за вами. Нынче после полудня меня привёл сюда случай. Всё-таки есть провидение, благосклонное к тем, кто любит верно. Я не ехал за вами, Джанет, но, потеряв вас, я был сокрушён. Я отправился в Стиллмингтон, чтобы привезти вам то, что осмелился счесть доброй вестью.

— Доброй вестью! — изумлённо повторила она.

— Да, весть о вашей свободе.

Бледное лицо Джанет стало ещё чуть бледнее.

— Войдите ненадолго, — сказала она. — Нельзя же нам стоять здесь и говорить о таких вещах. Флосси, милая, ступай поиграй на лужайке; я сейчас к тебе приду. Ну, теперь, мистер Хоссак.

Она провела его в простую комнату коттеджа, безукоризненно чистую, с той нарядной свежестью мебели и белизной занавесей, какую трудолюбивые руки умеют придать самому скромному жилью. Комната была небольшая, квадратная; два её угла как бы срезали старомодные угловые шкафчики, за блестящими стеклянными дверцами которых виднелись сокровища стекла и фарфора. Диванчик в чехле из светлого рубчатого полотна, два плетёных кресла, старинное бюро из тёмного, почти чёрного красного дерева и добротный столик-пемброк составляли главную обстановку. На столе раскрытой лежала одна из книжек сказок Флосси — подарок Джеффри; рядом стояла материнская шкатулка для шитья. Миска со срезанными цветами украшала широкий подоконник длинного низкого окна, и послеполуденный свет мягко проходил сквозь белейшие полотняные занавеси. Джеффри эта старая комната, с её низким потолком на тяжёлых чёрных балках, казалась совершенно очаровательной.

— Вы хотите сказать, что мой муж умер? — спросила Джанет, когда ввела гостя и затворила дверь; она прямо смотрела ему в лицо серьёзными, испытующими глазами.

Джеффри не выдержал этого пристального взгляда. В эту решительную минуту, когда дело касалось самого дорогого его желания, он стал совсем ребёнком.

— Да, — ответил он, — он умер. История тут чрезвычайно странная, и, так как доказательств у меня нет, вы, быть может, усомнитесь в моих словах. Но честью моей клянусь…

— В вашей чести я сомневаться не стану, — сказала Джанет с гордой улыбкой, — но могу усомниться в вашей рассудительности. Откуда вы знаете, что мой муж умер?

— Я встретил его в Америке и там же узнал о его смерти — узнал из источника, надёжнее которого быть не может.

— Вы встретили его в Америке. Почему же в Стиллмингтоне вы мне этого не сказали?

— Потому что тогда у меня не было возможности отождествить Мэтчи, человека, которого я встретил на Западе, с мистером Ванделёром. За последние две недели я видел портрет вашего мужа и готов поклясться, что мистер Ванделёр и человек, которого я знал в Америке, — одно и то же лицо.

— Где вы могли видеть портрет моего мужа? — спросила Джанет с недоверием.

— Леди Бейкер показала мне групповую фотографию, где сняты и вы, и мистер Ванделёр.

— Значит, кроме свидетельства фотографии, у вас нет иных оснований полагать, что этот американский путешественник, которого вы называете Мэтчи, и мой муж — одно лицо? — спросила Джанет с лёгким презрением. — Что может быть обычнее случайного сходства между двумя людьми, совершенно чужими друг другу?

— Но не такое сходство, о каком говорю я; да и музыкальная гениальность не так уж часто встречается на свете. Игра того человека в западном сосновом лесу в точности походила на ту, какую описывала мне леди Бейкер.

— Как! — воскликнула Джанет с обиженным видом. — Вы посвятили в это леди Бейкер?

— Простите меня, Джанет. Я решил довести это дело до счастливого конца. Леди Бейкер — ваш истинный друг. Она жестоко укоряет себя за то, что содействовала вашему несчастному браку; она ездила в Мелкшем искать вас, когда случайно узнала, что там видели мистера Ванделёра, и глубоко огорчилась, приехав слишком поздно, чтобы застать вас.

— Она очень добра, — ответила Джанет со вздохом. — А теперь расскажите мне об этом человеке, которого вы встретили в Америке. Расскажите всё, ничего не утаивая.

Ничего не утаивая; это было бы не так-то легко. Ни за что на свете — нет, даже ради собственного счастья — Джеффри Хоссак не мог предать друга.

Он рассказал свою историю как умел; но, боясь сказать лишнее, спотыкался на подробностях. В целом рассказ вышел сбивчивым, и, ещё не дойдя до конца, он уже ясно видел, что Джанет ему не верит.

— Я… я не могу вам сказать, — пролепетал Джеффри, покрываясь холодным потом.

— Не думали?