Мадемуазель де Мопен. Том 1 — фрагмент

Глава первая

Правда, при такой мере пришлось бы лишиться объявлений и рекламных славословий по тридцати су за строку, и известность приходила бы не столь внезапно и не так оглушительно. Но я придумал весьма хитроумный способ заменить объявления. Если отныне и до того дня, когда этот великолепный роман поступит в продажу, мой милостивый государь успеет упразднить газеты, я непременно пущу его в ход и жду от него чудес.

Когда же настанет великий день, двадцать четыре конных глашатая, в ливрее Рандюэля, с его адресом на спине и на груди, со знамёнами в руках, на которых с обеих сторон будет вышито заглавие романа, — и перед каждым барабанщик и литаврщик, — проедут по городу и, останавливаясь на каждой площади и у каждого уличного угла, возгласят громким и отчётливым голосом: «Сегодня, не вчера и не завтра, поступает в продажу дивный, неподражаемый, божественный и более чем божественный роман славнейшего Теофиля Готье — „Мадемуазель де Мопен“, которого Европа, не говоря уже о прочих частях света и о Полинезии, вот уже год с лишним ждёт с таким нетерпением. Он расходится по пятисот экземпляров в минуту; новые издания выходят каждые полчаса; девятнадцатое уже в продаже. У дверей книжной лавки поставлен отряд муниципальной гвардии: он сдерживает толпу и не допускает никакой сумятицы». Право, это стоило бы не меньше трёх строк в «Деба» или в «Курье франсе», между объявлениями об эластических поясах, юбках на обручах, рожках для кормления с неизнашиваемыми сосками, пасте Реньо и средствах против лейкореи.

Май 1834 года.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ МОПЕН

Глава первая

Ты жалуешься, милый друг, что я редко тебе пишу. Но что же мне тебе писать, кроме того, что я здоров и что моя привязанность к тебе неизменна? Это вещи, которые тебе отлично известны; они так естественны для моих лет и для тех благородных качеств, которые все за тобой признают, что почти нелепо посылать жалкий лист бумаги за сто лье только затем, чтобы сказать одно это. Как ни ломаю я себе голову, не нахожу ничего, что стоило бы пересказывать: жизнь моя однообразнее всего, что можно вообразить, и ничто не нарушает её ровного течения. Сегодня переходит в завтра так же, как вчера перешло в сегодня; и, не притязая на дар пророчества, я смело могу утром предсказать, что случится со мною после полудня.

Вот как я распределяю свой день: я встаю — это, само собою разумеется, начало всякого дня; завтракаю, фехтую, иду гулять, возвращаюсь домой, обедаю, делаю несколько визитов или коротаю время за книгой; потом ложусь спать точь-в-точь так же, как накануне; засыпаю, и, так как воображение моё не тревожат новые впечатления, оно доставляет мне лишь истёртые, многократно повторявшиеся сны, столь же однообразные, как моя жизнь наяву. Всё это, как видишь, не слишком занимательно. И всё-таки с этим существованием я примиряюсь легче, чем примирился бы полгода назад. Мне скучно, конечно, но скука моя тиха, покорна и не лишена некоторой приятности: её можно бы сравнить с теми серыми, мягкими осенними днями, в которых после чрезмерного летнего зноя находишь тайную прелесть.

Однако такое существование, хотя я, по-видимому, с ним и смирился, едва ли мне подходит; во всяком случае, оно весьма мало похоже на ту жизнь, о какой я мечтаю и для какой, как мне кажется, я создан. Быть может, я ошибаюсь, и в действительности мне не дано никакой иной жизни, кроме этой; но мне трудно в это поверить: будь она моим истинным уделом, я легче бы к ней приноровился, и её острые углы не оставляли бы на мне столько болезненных ссадин.

Ты знаешь, как властно влекут меня необычайные приключения, как я обожаю всё, что выходит из обычного порядка, всё причудливое и опасное, с какой жадностью пожираю романы и описания странствий; сомневаюсь, чтобы на земле нашлось воображение безумнее и бродяжнее моего; и, однако, по какой-то странной прихоти судьбы со мной ни разу не случалось приключения, я ни разу не совершил путешествия. Для меня кругосветное путешествие — это обход города, где я живу; я со всех сторон достаю рукой до своего горизонта; действительность придвинута ко мне вплотную. Моя жизнь — жизнь ракушки на песчаной отмели, плюща, вцепившегося в дерево, сверчка у очага. Право, я дивлюсь, что ноги мои до сих пор не пустили корней.

Амура изображают с завязанными глазами; Судьбу следовало бы изображать так же.

Камердинером у меня служит этакий деревенский мужлан, увалень и тупица, который странствовал не меньше северного ветра, побывал чёрт знает где, во всех мыслимых краях, который своими глазами видел всё то, о чём я складываю себе пленительные картины, и всё это для него стоит не больше стакана воды; он попадал в самые необычайные положения; с ним случались самые поразительные приключения, какие только могут случиться с человеком. Я иногда разговорю его, и меня втайне берёт злость при мысли, что все эти прекрасные вещи выпали на долю деревенщины, не способной ни чувствовать, ни размышлять и годной лишь на то, чем она и занимается: чистить одежду и сапоги.

Ясно, что жизнь этого канальи должна была достаться мне. — Он, со своей стороны, считает меня счастливцем и не может надивиться, видя мою меланхолию.

Всё это не слишком занимательно, бедный мой друг, и едва ли стоило писать, не правда ли? Но раз ты настаиваешь, чтобы я писал тебе, мне приходится рассказывать тебе, что я думаю и что чувствую, и, за неимением событий и поступков, излагать историю моих мыслей. Быть может, в том, что мне предстоит тебе сказать, окажется мало порядка и мало новизны; но винить тут тебе некого, кроме самого себя. Ты сам этого захотел.

Ты — друг моего детства; мы вместе росли, долго-долго жили одной жизнью и привыкли поверять друг другу самые тайные мысли. Поэтому я могу, не краснея, рассказать тебе все нелепицы, какие забредают в мою праздную голову; я не прибавлю ни слова и ни слова не убавлю: с тобой я не берегу своего самолюбия. Итак, я буду вполне откровенен — даже в мелком и постыдном; перед тобою, во всяком случае, я не стану прикрывать свою наготу.

Под саваном той равнодушной, подавленной скуки, о которой я только что говорил, порою шевелится мысль — скорее оцепеневшая, нежели мёртвая; и не всегда владеет мною то печальное и кроткое спокойствие, какое даёт меланхолия. — Бывают возвраты: я снова впадаю в прежние приступы тревожного возбуждения. Ничто на свете так не изнуряет, как эти беспричинные припадки, эти порывы без цели. — В такие дни, хотя дел у меня не больше, чем в прочие, я поднимаюсь рано утром, ещё до восхода солнца: до того мне кажется, что я тороплюсь, что времени у меня не хватит; я одеваюсь в горячке, словно дом горит, натягиваю на себя что попало и сетую на каждую потерянную минуту. — Кто увидел бы меня тогда, решил бы, что я спешу на свидание или бегу добывать деньги. — Ничего подобного. — Я сам не знаю, куда пойду; но идти мне необходимо, и, останься я дома, мне показалось бы, что я ставлю под угрозу своё спасение. — Мне чудится, будто кто-то зовёт меня за порог, будто в эту самую минуту моя судьба проходит по улице и вот-вот должно решиться, жить мне или умереть.

Я спускаюсь с видом удивлённым и встревоженным: одежда в беспорядке, волосы не причёсаны; встречные оборачиваются, смеются и принимают меня за молодого повесу, проведшего ночь в кабаке или ещё где-нибудь. Я пьян во всём, кроме одного: я ничего не пил; и вид у меня пьяного человека — вплоть до неверной походки, то медлительной, то поспешной. Я брожу с улицы на улицу, как собака, потерявшая хозяина; гляжу во все стороны, беспокойный, настороженный, вздрагиваю от малейшего звука, проскальзываю в середину всякой толпы, не замечая отпоров тех, кого толкаю, и всматриваюсь во всё с такой зоркостью, какой в обычное время у меня нет. — Потом вдруг мне становится ясно, что я ошибся, что здесь, конечно, не то место, что надо идти дальше, на другой конец города, Бог знает куда. — И я бросаюсь вперёд, будто за мной гонится чёрт. — Я едва касаюсь земли кончиками ног и не вешу ни унции. — Право, должно быть, странное зрелище являю я собою — с моим испуганным, исступлённым видом, с размахивающими руками и невнятными криками, которые у меня вырываются. — Когда я вспоминаю об этом спокойно, я смеюсь над собой без удержу; что, прошу вас поверить, нисколько не мешает мне при первом же случае повторить всё снова.

Если бы кто-нибудь спросил меня, почему я так мечусь, я, конечно, очень затруднился бы с ответом. Я не спешу прийти: ведь я никуда не иду. Я не боюсь опоздать: у меня нет назначенной встречи. — Никто меня не ждёт, — и нет у меня ни малейшей причины так торопиться.

Не оттого ли, что в моей жизни недостаёт случая полюбить, приключения, женщины, мысли, богатства или ещё чего-нибудь, и я ищу этого, сам того не сознавая, влекомый смутным инстинктом? Не силится ли моё существование восполнить себя? Не томит ли меня желание уйти от самого себя и от всего, что меня окружает, скука моей жизни и жажда чего-то иного? Тут либо одно из этого, либо, быть может, всё вместе. — Во всяком случае, это состояние весьма неприятное: лихорадочное раздражение, за которым обыкновенно следует полное изнеможение.

Мне часто приходит мысль: если бы я вышел часом раньше или прибавил шагу, я поспел бы вовремя; пока я шёл одной улицей, то, чего я искал, проходило по другой, и достаточно было заминки из-за скопившихся экипажей, чтобы я упустил то, за чем столько времени гнался, забыв обо всём прочем. — Вы не можете вообразить, в какую тяжкую тоску, в какое глубокое отчаяние я впадаю, когда вижу, что всё это оборачивается ничем, что молодость моя проходит, а впереди не раскрывается никакой дороги; тогда все мои праздные страсти глухо рычат в сердце и, не находя лучшей пищи, пожирают одна другую, как звери в зверинце, которых сторож забыл накормить. При всех ежедневных разочарованиях, подавленных и никому не открытых, есть во мне нечто, что противится и не хочет умереть. Надежды у меня нет, ибо, чтобы надеяться, надо иметь желание, некоторую склонность желать, чтобы дело вышло так, а не иначе. Я ничего не желаю, потому что желаю всего. Я не надеюсь, или, вернее, уже перестал надеяться, — это было бы слишком нелепо, — и мне решительно всё равно, будет что-нибудь или не будет. — Я жду... Чего? Не знаю, но жду.

Это какое-то судорожное ожидание, переполненное нетерпением, то и дело срывающееся в кувырки и нервные движения, подобно тому, как томится любовник в ожидании любовницы. — Ничто не является; — я впадаю в ярость или принимаюсь плакать. — Я жду, что разверзнутся небеса, сойдёт ангел и принесёт мне откровение; что вспыхнет революция и народ вручит мне престол; что одна из мадонн Рафаэля сойдёт со своего полотна и придёт обнять меня; что умрут родственники, которых у меня нет, и оставят мне средства, чтобы пустить мою фантазию в плавание по морю золота; что гиппогриф подхватит меня и унесёт в неведомые края. — Но чего бы я ни ждал, это уж, наверное, не что-нибудь обыденное и заурядное.

Дошло до того, что, возвращаясь домой, я непременно спрашиваю: «Не приходил ли кто? Нет ли для меня письма? Ничего нового?» — Я отлично знаю, что ничего нет и быть ничего не может. И всё-таки я всякий раз бываю немало удивлён и немало огорчён, когда слышу неизменный ответ: — «Нет, месье, ровно ничего».

Иногда — впрочем, очень редко — эта мысль принимает более определённый образ. То будет какая-нибудь прелестная женщина, которую я не знаю и которая не знает меня; я встретил её в церкви или в театре, и она не обратила на меня ни малейшего внимания. Я мечусь по всему дому и, пока не отворю двери последней комнаты, — едва смею признаться, до того это нелепо, — всё ещё надеюсь: она пришла и теперь там. Отнюдь не самомнение говорит во мне. Я так далёк от самоуверенности, что несколько женщин — по крайней мере, так мне передавали другие, — питали ко мне самое нежное участие, тогда как я почитал их совершенно равнодушными и полагал, что я им едва ли даже приходил на память. Причина тут иная.

Когда скука и уныние не держат меня в оцепенении, ум мой пробуждается и вновь обретает всю прежнюю силу. Я надеюсь, я люблю, я желаю, и желания мои так властны, что мне кажется: они сами притянут к себе всё, как сильный магнит притягивает кусочки железа, хотя бы те лежали далеко. Вот почему я жду, чтобы желаемое само пришло ко мне, вместо того чтобы идти к нему самому, и часто упускаю случаи, которые сами, самым благоприятным образом, открываются навстречу моим надеждам. Всякий другой на моём месте написал бы божеству своего сердца самую страстную записку, какую только можно вообразить, или стал бы искать случая приблизиться к ней. Я же требую у посланца ответа на письмо, которого не писал, и провожу время, выстраивая в голове положения, на диво пригодные для того, чтобы явить меня любимой женщине с самой неожиданной и самой выгодной стороны. Из одних уловок, какие я изобретаю, чтобы предстать перед ней и открыть ей свою страсть, можно было бы составить книгу толще и хитроумнее «Стратегем» Полибия. Обыкновенно же довольно было бы сказать одному из друзей: «Представь меня мадам такой-то», — и произнести мифологический комплимент, перемежая его, где следует, вздохами.

После таких признаний меня, естественно, счёл бы кто-нибудь достойным палаты в Петит-Мезон; однако я человек довольно рассудительный и лишь немногие безумные замыслы приводил в исполнение. Всё это происходит в погребе моего мозга, и все эти нелепые мысли с величайшей тщательностью спрятаны на самом дне; снаружи никто ничего не замечает, и я слыву молодым человеком спокойным, холодным, нисколько не подвластным женским чарам и равнодушным ко всему, что обыкновенно волнует молодых людей моих лет; всё это так же далеко от истины, как обычно далеки от неё суждения света.

Однако, невзирая на всё, что случалось со мною и могло бы меня обескуражить, некоторые из моих давних желаний всё-таки исполнились; и по той скудной радости, какую принесло мне их исполнение, я стал бояться, как бы не исполнились и прочие.

Ты помнишь, с какой детской горячностью я мечтал иметь собственного коня?

Мать совсем недавно подарила мне коня: он чёрен, как эбеновое дерево, с маленькой белой звёздочкой на лбу, с длинной гривой и хвостом, с лоснящейся шерстью, с тонкими ногами, — словом, ровно такой конь, какого я желал.

Когда его привели ко мне, я был так потрясён, что мертвенно побледнел и добрую четверть часа не мог прийти в себя; затем вскочил в седло и, не сказав ни слова, пустил его галопом; больше часа я мчался напрямик через поля, в таком упоении, какое трудно вообразить.

Так повторялось каждый день более недели, и, право, не знаю, как я его не запалил или, по крайней мере, не сорвал ему дыхания.

Мало-помалу мой неистовый пыл стал ослабевать.

Я ездил уже рысью, потом шагом, а затем принялся ездить с таким равнодушием, что конь нередко останавливался, а я этого и не замечал: удовольствие обратилось в привычку гораздо скорее, чем я предполагал.

Что же до Феррагюса — так я его назвал, — это в самом деле прекраснейшее создание, какое только можно вообразить.

Шерсть над копытами у него похожа на пух молодого орла; он проворен, как коза, и кроток, как ягнёнок.

Вот её наряд!

Глава вторая

P.

S.