«Мене, текел!» — фрагмент

Допустим на минуту, что влияние и красноречие господина Евгения Рихтера и вправду так велики, что стоит ему нахмурить брови — и социал-демократия рассыплется в прах. Тогда, разумеется, в тот час, который предрекает Беллами и даже его противники, социалистов уже не будет; а что тогда последует — об этом-то и расскажет моя книга!

Быть может, она поможет убедить и других в том, что давно уже стало для меня несомненным: люди, которые, подобно господину Евгению Рихтеру, хотели бы, чтобы с социал-демократией боролись не на жизнь, а на смерть, куда опаснее для государства, чем самые необузданные социалисты, и, по меньшей мере, столь же враждебны культуре, как самые чёрные клерикалы.

Если бы социалистического движения — самого великого из всех культурных течений с тех пор, как существует человечество, — ещё не было, его следовало бы прямо-таки создать государственным почином, чтобы спасти цивилизацию от той бездны, к которой мы, будь на то воля господина Рихтера, без малейших колебаний устремились бы.

Капиталистический способ производства рано или поздно обречён на гибель; задача общества — позаботиться о том, чтобы этот переворот не застал его неподготовленным, чтобы народ был воспитан для этого часа, и выполнить это воспитательное дело не может никто, кроме социал-демократии. Кто ей в этом препятствует, тот либо безумец, либо преступник!

Что касается моей книги, позволю себе предпослать ещё несколько замечаний о её содержании. В государстве Фрейланд, в том виде, в каком его пока наметил господин Герцка, я ещё отнюдь не вижу идеала; но допускаю, что мало-помалу, на чисто социалистических основаниях, оно способно в такой идеал развиться. Во всяком случае, оно, вероятно, может быть устроено лучше и разумнее, нежели иные, куда более близкие нам государственные образования.

Что мои фрейландцы кое-где пускают в ход оружие, это, надеюсь, им простят, если принять во внимание, что делают они это лишь в состоянии необходимой обороны. Если моя книжечка побудит хоть одного противника социал-демократии задуматься — большего я не требую, — она достигла своей цели.

Обермайс близ Мерана, Новый год 1893 года.

Арнольд фон дер Пассер.

Глава первая.

Празднество на Виктории-Ньянзе, год 2398-й от Рождества Христова. — Орошение Сахары. — Государство Фрайланд в опасности. — Покинутые колонии. — Народное голосование. — Опустевший Мировой океан. — Исполинский канал. — Флот Фрайланда.

Большой народный зал в Томасвилле, на озере Виктория-Ньянза, столице Фрайланда, вечером 17 марта 2398 года был полон до последнего места. С железных стропил исполинской залы, сводившейся наподобие купола, мягкими дугами спускались гирлянды, переплетённые венчиками тысяч и тысяч пёстрых, переливчатых тропических цветов; с купола, будто в волшебном сиянии, волнами лился голубовато-белый поток электрического света на несчётную празднично одетую толпу, внимавшую хору в пятьсот голосов. Словно пение небесных воинств, в торжественную полноту звука вдруг вошли сто чистых детских голосов; затем, гудя и рокоча, подхватили их невидимые органные трубы, и музыкальная пьеса завершилась могучими аккордами, вслед за которыми потрясённая толпа разразилась громом рукоплесканий.

После паузы, когда общее волнение снова уступило место тишине ожидания, на ораторскую кафедру, установленную посреди оркестровой площадки, взошёл первый президент научной Академии в Томасвилле — профессор Белльман, чьё имя было известно и почитаемо повсюду. Его сильный голос, в стройной, искусно выверенной речи, достигал самых дальних углов необъятного зала.

Прежде всего он напомнил, ради чего совершается нынешнее празднество, одновременно отмечаемое во всех обитаемых местах континента. В этот день, пятьсот лет назад, 17 марта 1898 года, те дальновидные и великодушные мужи, что переплыли из Европы, чтобы в сердце Африки основать государство Фрейланд, впервые ступили на землю тёмного материка. Им обязана Африка тем, что уже многие столетия не заслуживает прежнего имени; напротив, она с полным правом может называться «счастливой» частью света.

Затем оратор в немногих чертах обрисовал историю минувших пяти веков: как малое содружество, с таким трудом основанное у горы Кения, благодаря разумным и человечным началам, которыми оно руководилось, всё шире развивалось и расцветало; как раздвигались его пределы; и как наконец оно вобрало в себя весь огромный материк — от берегов Средиземного моря до мыса Доброй Надежды — вместе с миллионами мирных, цивилизованных людей.

Уже многие столетия как были освоены огромные дикие пространства внутренних областей, и негритянское население выказало такую способность к культурному развитию, что с тех пор из его среды вышло множество превосходных художников и учёных. Жестокие охоты за рабами прежних времён жили в памяти нынешнего поколения лишь как полузабытые сказания. На берегах Великих озёр, где некогда враждующие племена сходились в кровавых битвах, тянулась цепь приветливых селений, а жемчужиной среди них была великолепная, блистательная столица Томасвилл, названная так в честь великого утописта эпохи Реформации Томаса Мора.

Сахара не смогла остановить жителей Фриланда в их созидательном деле так же, как не смогли этого исполинские первобытные леса на Арувими, сквозь которые когда-то прошёл Стэнли со своими полуголодными людьми. Сахара уже два столетия была орошена от края до края; теперь она раскинулась неоглядным плодоносным простором, украшенным пальмовыми рощами, отражавшимися в прохладных водах каналов, которыми повсюду была прорезана земля. Многие сотни цветущих городов и деревень стояли теперь там, где некогда самум играл костями караванщиков, погибших от жажды. А первобытный лес на Арувими давно уже превратился в гигантский парк, пересечённый дорогами и железнодорожными линиями; населяли его уже не людоеды и карлики, а люди прекрасного сложения и высокой культуры.

Почти беспрепятственно совершался в течение столетий этот великий труд культуры: сперва медленно, потом быстро и всё быстрее. Лишь однажды, к исходу двадцатого века, государство Фриланда оказалось под угрозой гибели — не от отрядов туземцев и не от арабов-разбойников, а от больших вооружённых экспедиций, высланных из Европы, чтобы навязать молодому содружеству верховную власть и законы стареющих государств по ту сторону Средиземного моря.

Тогда между побережьем и Великими озёрами разыгралась решительная битва, в которой воодушевление фриландских дружин принесло им блистательную победу. То была первая и последняя попытка внести ужасы войны в мирное государство, выросшее в глубине Африки. Оно всё дальше и дальше продвигало свои поселения к морским берегам, и к середине двадцать третьего века граждане Фриланда обнаружили, что вся береговая полоса почти безлюдна. Европейские колонии, некогда основанные и содержавшиеся ценой стольких тяжких жертв, по причинам, которых никто не мог разгадать, были покинуты и предоставлены разрушению; лишь там, где европейская культура когда-то прочнее всего укоренилась, — в Нижнем Египте, в Алжире и у мыса Доброй Надежды, — ещё ютился в развалинах обветшавших городов убогий, выродившийся люд, сохранивший кое-какие остатки былой культуры, и в нём ещё не вовсе стёрлись черты европейского происхождения.

Когда же было сделано это неожиданное открытие и стало ясно, что на всём африканском материке развитию государства Фриланда ничто больше не мешает, повсюду заговорили о том, что надо отыскать причины такого положения.

Отрезанное от морских берегов, молодое государство до той поры сосредоточивало всё своё внимание лишь на внутреннем развитии и укреплении и не предпринимало никаких попыток наладить связь с народами за пределами Африки. Если первые поколения поселенцев ещё поддерживали кое-какие отношения со старой отчизной, то со временем и эта непрочная нить порвалась окончательно. На протяжении двухсот с лишним лет лишь изредка до внутренних областей африканского материка доходили смутные слухи о Европе и о тамошнем положении; потому нетрудно понять, что теперь пробудилось желание наверстать упущенное и установить новые связи со старой прародиной. Решено было построить и снарядить флот: ему предстояло разыскать главные центры торговли в прочих частях света, прежде всего в Европе, и представить точный отчёт о тамошнем положении.

Однако этому стремлению верховная власть государства воспротивилась решительно — и на то были веские основания. Силы молодого государственного организма ещё далеко не окрепли настолько, чтобы считать его неуязвимым для всякого воздействия извне. Главная сила государства по-прежнему была сосредоточена во внутренних областях материка; на побережьях существовали лишь передовые посты, которые, случись Европе вновь перейти от враждебных замыслов к делу, почти наверняка были бы обречены на уничтожение. Между внутренними областями и берегом всё ещё лежали обширные земли — неосвоенные либо населённые скудно, — и предстояло справиться с великими задачами обустройства, требовавшими деятельной энергии и труда народа на многие поколения вперёд.

Главную же свою задачу верховное управление видело в том, чтобы при любых обстоятельствах сделать невозможным возвращение государства Фрейланд на старые колеи капиталистического способа производства; оно опасалось, и, быть может, не без основания, что открытие торговых связей со старыми государствами способно вызвать в этом отношении непредвидимые опасности, которых пока во всяком случае надлежало избегать, тем более что Африка до той поры сама могла производить всё, в чём нуждались её жители. С этим, может быть, несколько узким взглядом фрейландское правительство — впервые за всё время своего существования — оказалось в разладе со значительной частью населения; однако доводы, которыми оно руководствовалось, большинство всё же признало убедительными, и правительственное предложение отложить экспедицию в Европу до 2398 года, пятисотлетнего юбилея Фрейланда, получило большинство на всенародном голосовании. Было решено не отвергать связей, если бы они завязались по почину Европы, но столь же твёрдо решено самим не искать таких связей до названного срока. Если же сторонники экспедиции надеялись, что Европа или другие части света рано или поздно попытаются вступить в общение со всё пышнее расцветавшим африканским государством, они глубоко ошибались.

Но, как ни странно, такой попытки сближения всё не последовало; и со всех берегов Африки, год за годом, приходила одна и та же весть: широкое мировое море лежит пустынно и безлюдно, и даже у самого дальнего горизонта не видно ни следа паруса. Между тем преображение Африки шло исполинскими шагами, и когда первые пятьсот лет со дня основания Фрейландского государства приблизились к концу, некогда столь негостеприимная часть света от края до края стала садом, раем, украшенным всеми завоеваниями человеческого труда и населённым миллионами довольных, просвещённых людей.

Задолго до этого срока было начато исполинское дело: задумали соединить Викторию-Ньянзу прямо с морем. От западного берега озера к Конго провели судоходный канал, доступный для самых больших морских кораблей; самый же великий поток на всём своём протяжении — от моря до впадения Арувими, нижнее течение которого тоже вошло в состав канала, — был выправлен и обращён в судоходный путь. И вот, когда фрейландский флот — пятьдесят прекрасных судов новейшей постройки — стоял на Виктории-Ньянзе, готовый к отплытию, канал, по которому ему предстояло выйти к морю, был закончен до последнего гвоздя в последнем шлюзе. Завтра, так заключил профессор Белльман свою речь, президент Фрейландского государства при великом торжестве собственноручно вобьёт этот последний гвоздь, и флот немедля отправится в путь к берегам Европы.

— Снаряжённый всем лучшим, что создано соединённым трудом граждан Фрейланда, он, сопровождаемый нашими благословениями, пойдёт к берегам старой прародины, для нас уже почти затерявшейся в предании, и принесёт её обитателям весть о том, что здесь, в Африке, потомки переселенцев, высадившихся пять веков назад, создали могучее и цветущее общество, где каждый может сполна пользоваться плодами своего труда; где лишь из преданий пятисотлетней давности ещё помнят, что человечество некогда делилось на богатых и бедных и что бывали времена, когда человек давал ближнему умереть с голоду, а сам жил в роскоши и избытке.

— Эти времена — для нашего общества, по крайней мере, — миновали навсегда, и с законной гордостью можем мы указать на плоды наших благотворных, нами самими созданных установлений. А если за морем ещё не знают благодетельности такого порядка, пусть наш флот посеет там зерно нового, лучшего будущего, дабы не одна лишь эта часть света, но вся земля приобщилась к счастью, которым мы уже давно владеем.

Так, под шумные рукоплескания, закончил профессор Белльман свою праздничную речь.

Глава 2

Европейские реликвии. — У устья Эльбы. — В гавани Гамбурга. — Город развалин и мёртвые корабли. — Встреча с туземцами.

Ни разу не пристав к европейскому берегу, африканская эскадра прошла Атлантическим океаном и Ла-Маншем в Северное море и безветренной весенней ночью, уже в виду германского берега, держала путь к своей первой цели — устью Эльбы, чтобы бросить якорь в гавани Гамбурга. Яркий лунный свет лежал на широком водном просторе; над ним ходила лёгкая туманная мгла. Вокруг не доносилось ни звука, кроме тихого бульканья и плеска волн у киля да глухого, ровного гула могучих корабельных машин. Далеко впереди, едва различимая, тянулась тонкая чёрная полоса северогерманского берега; но напрасно глаз искал хоть один приветный огонёк: сколько хватало взгляда, земля лежала тёмная, без единой искры.

У борта одного из величаво скользивших судов стояли, облокотившись, двое молодых моряков и с напряжённым вниманием вглядывались в ту тёмную полосу вдали.

— Ни огонька кругом! Ни маяка, ни бакена! Хорошенькие порядки, нечего сказать! — проворчал один, высокий, стройный парень.

— Гамбуржцы, видно, не ждали нашего визита; а может, здешние лоцманы ложатся вместе с курами, — отозвался его товарищ. — Твои родственники, Курт, уж верно тоже давно в перинах!

— Может, ты и прав, Вилли, если они вообще существуют, — сказал первый. — А мне чёртовски любопытно, как они глаза вытаращат, когда заявится кузен из Африки!

— Одного только не пойму, — заметил Вилли, — как ты собираешься напасть на их след в стране, где у нас ни одного знакомого!

— Это, пожалуй, не так трудно, как ты думаешь.

В нашей семье сохранилось множество реликвий из Европы — с тех времён, когда основатели нашего государства ещё не покинули эту часть света.

Один из дальних предков по отцовской линии ещё в Европе завёл нечто вроде семейного архива; туда он собирал все памятки о своём роде и о собственной жизни.

Этот архив, уже тогда заключавший в себе целое сокровище — драгоценные и любопытные рукописи, портреты и всякого рода памятные вещи, — он увёз с собой в Африку, и с той поры в нашей семье стало священной обязанностью хранить его и, по возможности, пополнять.

Для меня всегда было одним из главных удовольствий копаться в этих богатствах.

— Стоп!

Назад!