«Миллионы. Смерть Ивана Ланде» — фрагмент

Глава первая

— И прежде чем тореадор его убьёт... все матадоры красными плащами всё гонят быка в одну сторону... понимаешь, всё в одну сторону... пока он совсем не одуреет... и только тогда тореадор его закалывает... В сущности, это даже некрасиво!

Мишуев знал это.

В ту же минуту перед его закрытыми глазами встала огромная бычья голова с неподвижными, налитыми кровью глазами. Она смотрела ему прямо в лицо. Мишуев вздрогнул и поднялся.

Кругом были люди; болтающие, смеющиеся лица провожали его любопытными взглядами. Он молча прошёл мимо них и добрался до кормы.

Там он стал у борта и долго, не отрываясь, смотрел на пенистую борозду, которую пароход взрывал за собой. Казалось, он что-то искал в этой мутной, зловещей полосе пены. Вдруг ему почудилось, что он нашёл; он оглянулся, посмотрел на небо, на горы и на весёлую, пёструю кучку людей, сидевших поодаль. И вдруг как-то боком, нескладно бросился за борт, с молниеносной ясностью сознав неловкость этого движения и стыд перед людьми, которые не могли его не заметить.

Страшный шум ударил ему в голову. В нос и рот ринулась клейкая, обжигающая волна с резкой, раздирающей болью. В то же время безумный, ни с чем не сравнимый ужас потряс его мозг. В страшной судороге отбиваясь от бездны, которая уже схватывала его, он ещё раз вынырнул, сквозь водяную пелену, струившуюся с волос, увидел далеко белое пятно парохода и крикнул:

— Спасите!

Но тотчас стал погружаться в мутную зеленоватую бездну, рвавшую ему грудь на части. Стайка мелких рыб брызнула, как осколки, во все стороны, но сейчас же вернулась и со всех сторон уставилась круглыми загадочными глазами на его распластанное, плавающее пальто, на раздвинутые ноги в жёлтых лакированных ботинках и на мёртвую синюю голову, которая медленно, всё глубже и глубже уходила в холодную зелёную тьму.

Смерть Ивана Ланде

I

К зиме городок затихал. Всё, что было в нём молодого и живого, разъезжалось по большим городам. На месте оставались одни старые — телом и душой. Они жили однообразным, издавна заведённым порядком: играли в карты, ходили на службу, читали и думали, что так и должна проходить жизнь. На улицах чистой белизной лежал застывший снежный саван; в домах вяло и сонно шевелились люди, у которых всё уже было позади. Но весною, когда начинала пахнуть чёрная, сырая земля и повсюду вспыхивала зелень, когда солнце радостно грело и просушивало каждый пригорок, когда по вечерам всё лежало тихо, напряжённо прислушиваясь, — тогда почти каждый день поезд привозил домой то одного, то другого, и на улицах появлялись оживлённые, свежие лица, молодые и радостные, как сама весна. Как само собой разумеется, что птицы возвращаются к старым гнёздам, а трава растёт на прежних местах, так весною возвращались в свой маленький, тихий, немного грустный городок все эти молодые, жизнелюбивые люди.

В этот май приехал и сын недавно умершего председателя земской управы, студент-математик Иван Ланде.

Целый день он просидел возле матери, и она, роняя мутные, усталые слёзы, рассказывала ему о смерти отца; только когда стало смеркаться, он взял фуражку и спустился на бульвар. Аллея тянулась вдоль берега большой реки, поднявшейся от весенних вод. В одном месте берег падал крутым откосом; у самого края стояли две старые зелёные скамьи, доски их размякли от сырости.

За рекой начинало темнеть. Даль всё глубже отступала в тёмный простор. На потемневшем, глубоком небе тихо и незаметно загорались звёзды; всё было полно той торжественной тишины, в которой кажется, будто нечто невидимое величаво и спокойно реет над землёй.

Только глубоко внизу, на реке, протяжно заревел с непонятной тревожной тоской пароходный гудок, словно хотел о чём-то предостеречь или напомнить о печальном и неизбежном событии; и на широкой, стеклянной глади воды, которая странно светлела, когда всё вокруг уже облекалось в чёрную темноту, показалось беспокойное чёрное пятно, оставляя за собою ровную широкую полосу.

На бульваре было безлюдно и пусто. Только из окон клуба падали на землю жёлтые полосы света, и в них беззвучно двигались тени; да у самого обрыва смутно чернели несколько фигур. Вспыхивали дрожащие огоньки папирос, и уже издали доносились голоса и смех. Ланде спокойно и тихо пошёл к ним, улыбаясь. Он был гибок, но слаб; шагов его по мягкой земле почти не было слышно.

— ...Споёмте песню или крикнем так, чтобы на том берегу услышали! — сказал звучный женский голос; слова мягко и радостно сверкнули в густом тёплом воздухе.

— Начните только, — ответил свежий мужской голос; кто-то засмеялся.

Ланде подошёл ближе и сказал:

— Здравствуйте!

Он говорил негромко, но ясно и спокойно, и его тотчас услышали.

— А, Ланде! — радостно и так громко, что зазвенело в ушах, крикнул молодой угловатый студент Шишмарёв; через головы других он протянул большую руку, торчавшую из короткого рукава литовки.

Ласково улыбаясь, Ланде с удовольствием долго и крепко жал ему руку и так же любовно, так же мягко поздоровался с остальными. Все радостно и живо брали его худую руку, и в этой общей радости было столько прекрасного, такая искренняя простота, что даже приезжий художник Молочаев, крупный, сильный человек в широкой шляпе, никогда прежде не видавший Ланде, невольно заразился ею. Когда Ланде подошёл к нему и сказал: «Я Ланде, давайте познакомимся», — художник ответил:

— С большим удовольствием! — и с улыбкой посмотрел ему в лицо, словно через чистые и спокойные глаза заглядывая Ланде в душу.

— Я уже слышал о вас! — прибавил он.

Голос у него был твёрдый и звонкий, будто ударили в медный колокол.

— В самом деле? — спросил Ланде, улыбнулся и тотчас отвернулся. Но в этом не было равнодушия; напротив, чувствовалась какая-то скрытая близость, словно он давно уже это знал.

— О чём это вы говорите? — спросил Ланде.

— Марье Николаевне ужасно хочется прыгнуть на луну! — со смехом ответил низенький студент.

— Это с её стороны мило! — Ланде приветливо кивнул ей.

Больной студент, Семёнов, хрипло закашлялся.

— Ты всё ещё болен? — ласково спросил Ланде и взял его за плечи.

— Всё ещё... — грустно ответил Семёнов, — всё по-старому.

— Ну, это ещё не беда! — сказал Ланде, но голос его дрогнул.

— Нет, брат, я совсем развалился! — ответил Семёнов, искривляя в неестественную улыбку своё иссечённое болезнью, по-стариковски сморщенное лицо; в голосе его против воли прорвалось тонкое, резкое отчаяние. — Скоро из меня славный бурьян прорастёт!

Все замолчали. Какое-то холодное, чужое чувство, и всё-таки страшно близкое им, поднялось в их душах. Отчётливо прозвучал тихий голос Ланде, как слабо натянутая струна:

— Ну что ты, голубчик! Нельзя так говорить о том, чего никто не знает. Мы все когда-нибудь умрём: не я один, не ты один, нет, все, — и все мы узнаем, конец ли это, бурьян ли, как ты сказал, или новая жизнь. Все! Разве ты вправду ничего не чувствуешь за этим словом? Не может же такая сила страдания, любви и мысли исчезнуть без следа, просто прорасти бурьяном. Все это чувствуют и верят, и ты веришь. Только не хочешь верить, потому что, как ребёнок, боишься нового, непонятного. Ведь мы не знаем смерти, и страшно нам в ней именно то, что мы её не знаем...

Наивная искренность, с какою Ланде говорил свои неясные, зыбко колыхавшиеся в воздухе слова, — искренность, в самой простоте своей казавшаяся торжественной, — обвевала измученный мозг, как неуловимо мягкое благоухание, как тёплый луч, ласкающий душу, успокаивающий напряжённую мысль и отводящий её к чему-то неопределённому и светлому, словно к далёкой утренней заре. Детски доверчивая надежда робко засветилась в тёмной глубине трепещущего сердца, и, уже не вдумываясь в слова Ланде, принимая их одним чувством, Семёнов улыбнулся спокойнее и яснее.

— Блаженны верующие! — сказал он слегка шутливо.

Все вздохнули свободнее и снова зашевелились. Невидимый холодный призрак тихо отступил и снял свою страшно тяжёлую руку с их разговора.

По бульвару шёл высокий человек, чёрный, как тень; его длинные ноги шаркали по шуршащему песку.

— Это Фирсов, — сказал Ланде и крикнул, немного напрягая голос: — Фирсов!

— Кто это? — тихо спросил Молочаев.

— Так, чиновник казённой палаты... — Шишмарёв пренебрежительно махнул рукой. Он, казалось, сердился на Ланде.

Чёрная тень неторопливо остановилась.

— Это вы, кажется, Иван Ферапонтович? — спросил скрипучий, деревянный голос с каким-то неясным оттенком, так что нельзя было разобрать, какая в нём нота.

— Я, — отозвался Ланде.

Зашаркали ноги, и плоская тень постепенно превратилась в длинного, сухого человека. Фирсов подошёл ближе.

— Милости просим к нам, Иван Ферапонтович, милости просим!

С преувеличенной любезностью заговорил он и, переступая через ноги сидевших, протиснулся к Ивану Ланде. Казалось, он нарочно старался как можно больше шуметь и выказывать восторг.

— Осторожнее!.. вы! — неприязненно заметил Семёнов.

— Добрый вечер, Фирсов! Как поживаете? — сказал Ланде и крепко пожал ему руку.

— Да, — ответил Фирсов, потирая руки, — как же мне поживать? Служба да служба. Так вся жизнь и проходит! Впрочем, конечно, живу и духом. Когда я в церкви, я обновляюсь.

В голосе его, когда он говорил о своей жизни, едва слышно прозвучала фальшивая нотка самоумиления, точно он хотел этим похвалиться перед Ланде.

— Небогата же у вас жизнь! — заметил Шишмарёв с нескрываемой насмешкой.

Медленным, почти скрипучим движением Фирсов повернулся к нему.

— Вы полагаете? — спросил он и, стиснув зубы, прибавил: — Богатства выше общения с Богом я не знаю. Вы, вероятно, судите об этом иначе.

В голосе его тихо дрогнула скрытая угроза, но Шишмарёв презрительно взглянул на него и отвернулся.

— Да-с... — протянул Фирсов после паузы. — Иван Ферапонтович, я недавно здесь, в суде, заседал присяжным. Довольно интересное дело попалось нам. Представьте, рабочий обвинялся в крупной краже... прежде он служил здесь, на паровой ткацкой фабрике, мастером. Кажется, вы его, кстати, знаете: фамилия его Ткачёв...

— Ткачёв? — испуганно воскликнул Ланде. — Да быть этого не может!

— Именно, — с удовольствием сказал Фирсов. — За кражу. Дело само по себе пустяковое, но его поведение... Вообразите: он не пожелал защитника; защищался сам. «Я, конечно, украл, — говорит, — но, господа присяжные, кто из вас без греха, тот пусть первый осудит меня». В сущности, богохульство! Но тут-то я и понял, какая сила заключена в этих словах...

— Тут дело вовсе не в словах! — вставил Семёнов.

Фирсов заговорил с крайним негодованием:

— Нет, именно в этих словах! Только в словах!

И он путано пытался объяснить, что именно эти слова, как чудо, как «слово Божие», совершенно независимо от человека, который произносил их, относя к своей собственной горькой жизни, «ударяют по сердцам». Но всё, что он говорил, было так сухо и безжизненно, что его никто не слушал.

Марья Николаевна подняла в воздух руку, в широком белом рукаве похожую на крыло большой птицы, и весело крикнула:

— Луна, луна всходит!

Фирсов сразу оборвал речь и обиженно посмотрел на неё.

— Да, разумеется... Луна, вероятно, важнее!

— Всё важно, — примирительно сказал Ланде и ласково улыбнулся.

Из глубокой тьмы, из-за чёрного горизонта, выглянуло что-то красное и мало-помалу становилось круглее и больше. В тёмной воде тотчас вспыхнули искры, и тонкий, дрожащий золотой мост прямой чертой протянулся от одного берега к другому, как таинственный, безмолвный зов перейти в новый, лазурный мир.

— Как хорошо! — воскликнула Марья Николаевна полным, восторженным голосом, и свежий, сильный голос её радостно прозвенел над откосом.

Ланде поднял на неё глаза и стал смотреть на её молодое, красивое лицо; глубокие глаза её, не замечая его, были устремлены вдаль.

— Иван Ферапонтович, — сказал Фирсов печальным, скрипучим голосом, поднимаясь, — мы ведь ещё увидимся... А теперь мне надо идти.

— Конечно, увидимся, — сказал Ланде и мягко, слабо пожал ему руку своими холодными, влажными пальцами.

Фирсов молча простился с остальными и ушёл, шаркая ногами.

— И охота тебе связываться с таким! — холодно пожал плечами Шишмарёв, когда тот удалился. — Ханжа, скряга... по церквам шатается, а дома ребёнка мучит.

— Он...

— Ах, не будем об этом, пожалуйста! — с досадой перебил его Шишмарёв.

Ланде печально улыбнулся и замолчал.

Луна выплыла над землёй и повисла в воздухе круглая и безмолвная.

— Вот напишите-ка это, Молочаев! — сказала Марья Николаевна, не поворачивая головы. — Тогда я сразу признаю вас великим художником!

Молочаев молча смотрел на луну; глаза его расширились, стали мягче и глубже, точно он видел что-то таинственное и великое, никому, кроме него, не доступное.

Шишмарёв следил за ним с презрительным вниманием.

— Сейчас напишет! — Он обернулся к Ланде и заговорил торопливо, резко, озабоченно: — Ланде, у нас на Вершиловской мельнице такая история вышла: Вершилов хотел выдать рабочим тухлое мясо, а они перебили ему окна и отколотили управляющего... Двадцать два человека арестованы.

— Ну, Ланде, правы были люди? — спросил Семёнов с добродушной иронией.

— Да... — твёрдо ответил Ланде.

Семёнов издал какой-то неопределённый звук и помрачнел.

— Их семьи в ужасном положении... Страшная история! — Шишмарёв покачал головой. — Мы тут кое-что для них сделали, — но!..

Все молчали. Ланде смотрел в землю и чуть шевелил тонкими пальцами.

Глава вторая

Семёнов тихо кашлянул; звук явственно отозвался над откосом. Незаметно, словно крадучись, луна всё выше и выше поднималась над чем-то чёрным, непонятным; и чем выше она поднималась, тем яснее и светлее становилась эта чернота, и скоро перед ними, ясно, хоть и призрачно, обозначился противоположный берег, а на лугах выступили белые полосы тумана. Такой же холодный туман поднимался и от реки, и белые, безмолвные тени стали скользить над холодной, глубокой водой.

Стало сыро и холодно. Семёнов застегнул пальто, надвинул шапку так глубоко, что уши в ней утонули, и встал.

— Мне пора домой... — сказал он. — Холодно... А ты, Соня, пойдёшь?

— Нет, — задумчиво ответила девушка, тонкая, как былинка; всё это время она неподвижно сидела над самым откосом.

— Как знаешь... — равнодушно и глухо сказал Семёнов. — Холодно... Ты заходи ко мне, Ланде!

— Хорошо!

— До свидания!

— Что? — машинально спросил Молочаев.

— Художник задумался! До свидания!

Семёнов болезненно ссутулился и медленно пошёл по бульвару.

— Послушай, Лёня... — вдруг медленно проговорил Ланде; было заметно, что он всё это время думал именно об этом. — Надо помочь этим людям...

— Да ведь что можно было, то сделано. Средств нет, — ответил Шишмарёв.

Ланде встал.

— Почему же нет? — задумчиво сказал он. — Ты завтра должен прийти ко мне... Я теперь пойду. Мать меня ждёт.

Скоро стало совсем холодно. И земля, и небо, и вода, и лица людей — всё стало светло-голубым и казалось прозрачным и холодным, как голубой лёд. Шишмарёв с Лёней пошли в одну сторону, Ланде, Молочаев и Марья Николаевна — в другую.

II

— Я с вас акт напишу! — сказал Молочаев, наклоняясь к лицу Марьи Николаевны, ярко освещённому луной.

— Почему же не сразу два! — засмеялась она, и глаза её искрились весёлым удовольствием.

Ланде поднял голову, посмотрел на них и сказал:

— Это хорошо...

Глава третья

III

…