В Америку! Том 2 — фрагмент

В Америку! Народная книга

Том второй Фридриха Герштеккера

С иллюстрациями Карла Рейнхардта.

Лейпциг, книгоиздательство Германа Костенобле Берлин, Рудольф Гертнер, книжная торговля Амеланга

1855

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОГО ТОМА

Портовый город. Везерская барка. Корабль. В море. Пассажиры. Жизнь на борту. Жизнь на борту. Открытие. Земля.

Глава 1

ПОРТОВЫЙ ГОРОД

Двадцать девятого августа, в десять часов вечера, две дрожки с грохотом прокатили по узким, ещё довольно оживлённым улицам Бремена и остановились одна за другой перед открытым проездом «Ганноверского дома»; оттуда тотчас выскочили несколько расторопных кельнеров встречать вновь прибывших.

— В котором часу завтра утром отходит «Хайдшнукке»? — спросил пожилой господин, закутанный в широкий плащ; он торопливо выбрался из первого экипажа, тогда как из другого выглядывали две дамские шляпки, словно ещё не решившие, выходить им здесь или ехать дальше.

— «Хайдшнукке»? — переспросил старший кельнер, несколько озадаченно глядя сперва на незнакомца, потом на подоспевшего гостиничного слугу. — «Хайдшнукке»?

— Почём мне знать, — коротко ответил тот и, не задавая лишних вопросов, принялся стаскивать с козел нагромождённые там чемоданы и шляпные коробки.

— Корабль «Хайдшнукке», капитан Зибельт, назначен в Новый Орлеан, — объяснил кельнеру приезжий, старый наш знакомый профессор Лобенштейн. — Отход был назначен на завтра утром; я хотел быть здесь ещё вчера, да меня задержали на день.

— Ах, вы про морское судно, — успокоительно сказал кельнер. — Тут вам беспокоиться нечего: они редко уходят так уж точно. Прикажете две комнаты или три?

— Редко уходят точно! — с нетерпением повторил профессор. — На это я положиться не могу. Эй! вы там! Куда это вы тащите вещи? Оставьте пока всё в передней, пока не получите дальнейшего распоряжения. Где же живёт судовладелец «Хайдшнукке»?

— Судовладелец «Хайдшнукке»? — старший кельнер снова вопросительно обернулся к слуге. — Кому, собственно, принадлежит «Хайдшнукке»?

— Почём мне знать, — так же коротко ответил гостиничный слуга.

— Фердинанд Гессбург, — подсказал ему профессор. — Фирма, кажется, называется «Гессбург и сын».

— А, теперь знаю, — отозвался второй кельнер. — Контора у них в Зеемансштрассе, а Гессбурги живут на Валле.

— Нельзя ли достать кого-нибудь, кто проводил бы меня туда? — спросил профессор.

— Десять уже миновало, — сказал второй кельнер, пожав плечами.

— Но мне непременно надо ещё сегодня вечером поговорить с кем-нибудь из конторы, — настаивал профессор, всё ещё не в силах отделаться от страха, как бы судно не ушло без него. — Если вы дадите мне провожатого, мои дамы тем временем могут пройти в общую залу и немного подкрепиться. А если понадобится, мы потом возьмём экстрапочтовую карету и поедем в Бремерхафен.

Дамы между тем вышли из экипажа; разные багажные места снесли в общую залу, где за вечерним столом было довольно оживлённо, и сложили возле печи, чтобы, случись ехать дальше, всё было под рукой. А профессор Лобенштайн быстрым шагом пошёл по улицам к указанному кварталу; проводником ему служил всё тот же немногословный гостиничный слуга. Наконец Ян — так звали слугу — остановился перед весьма нарядным домом и, не сказав больше ни слова, с такой силой дёрнул за латунную рукоять звонка, что весь дом отозвался внезапно разбуженным звоном.

— Но, ради бога! — испуганно вскрикнул деликатный приезжий.

— Уж это они, поди, услыхали, — спокойно заметил Ян и, вполне довольный собой, сунул руки в карманы, между тем как в доме поднялись испуганные, растерянные голоса и кто-то забегал туда-сюда. Вскоре наверху, в бельэтаже, отворилось окно, и довольно сердитый бас спросил вниз, кто там такой и где горит.

— Тысячу раз прошу прощения, — сказал профессор, невольно снимая в темноте шляпу. — Мой проводник так ужасно дёрнул за звонок.

— К кому вам нужно? — спросил сверху бас, коротко обрывая извинения снизу. — Доктора здесь нет.

— Имею ли я честь говорить с господином Гессбургом? — спросил в ответ профессор.

— Меня зовут Гессбург, — сказал бас.

— Тогда будьте так добры, скажите мне, в какой час завтра отплывает «Хайдшнукке», — сказал профессор, обрадованный тем, что наконец попал к кому следует, — и успею ли я, если сейчас найму почтовых и всю ночь поеду в Бремерхафен? Я запоздал на один день и не хотел бы пропустить судно.

— Нанимать почтовых? — удивился голос сверху. — Да завтра утром в шесть и в одиннадцать часов дня в Бремерхафен идут пароходы. Почему бы вам не поехать на них?

— Но успею ли я тогда вовремя?

Голос наверху что-то пробормотал; профессор внизу ничего не разобрал.

— Вы пассажир «Хайдшнукке»? — спросил он потом громче.

— К вашим услугам. Профессор Лобенштейн из Хайлингена.

— Ах, прошу извинить, господин профессор, что заставил вас так долго стоять там внизу. Мария, отворите, пожалуйста, внизу дверь.

— Прошу вас, прошу, — поспешно крикнул профессор, — я вовсе не хочу тревожить вас среди ночи. Так я ещё успею, если завтра в шесть утра отправлюсь первым пароходом?

— «Хайдшнукке» едва ли выйдет в море раньше вечера: ветер ещё не вполне попутный, — сказал сверху бас. — Если поедете в одиннадцать, времени у вас будет сколько угодно. Судно стоит на рейде у Браке и завтра утром ещё примет на борт кое-какой задержавшийся груз.

— У Браке? — переспросил профессор, ещё не успевший разобраться в географии Везера.

— Это гавань по эту сторону Бремерхафена, — пояснил бас. — На пароходе знают и место, и судно.

— Я вам весьма обязан…

— Прошу, господин профессор… вы уж извините…

— Напротив, это я должен просить прощения, что в такой поздний час потревожил и обеспокоил вас.

— О, мне было весьма приятно ваше почтенное зна… — остальное расплылось в глухом, невнятном бормотании; наверху медленно затворилось окно, а профессор дал знак своему проводнику как можно скорее вести его обратно в гостиницу.

Тем временем Лобенштейны, насколько это было возможно в довольно людной столовой, завладели одним из угловых столиков, уселись за ним и велели подать себе чаю с хлебом и маслом: надо было хоть немного подкрепиться на случай ночной поездки экстрапочтой. Двух младших детей, Карла и Гретхен, пришлось внести в зал спящими; их едва удалось растормошить, чтобы они проглотили хоть что-нибудь, после чего они снова улеглись: Карл — положив головку на стол, Гретхен — на коленях у матери.

Пребывание в большом жарком зале, среди множества людей, громких разговоров, смеха и почти непроницаемого табачного дыма; вся эта чужая обстановка; смутная тревога, что судно, на котором отправлены все их вещи, пожалуй, уже ушло без них; наконец, поздняя, изнурительная дорога, на которую тяжёлым свинцом легло ещё не пережитое до конца прощание с родиной, — всё это давило на них, делало серьёзными и печальными. Скромный ужин был съеден молча. Каждый был слишком занят собственными мыслями, чтобы делиться ими с другим.

Один только Эдуард, старший сын профессора Лобенштейна, — пожалуй, единственный во всей семье, кто и впрямь радовался путешествию и охотно покинул размеренную школьную жизнь, казавшуюся ему нестерпимо скучной, ради иного, более вольного поприща, — поддался тому обаянию новизны, которое в юности помогает легко переступать через многое, и даже с некоторым удовольствием впитывал непривычные впечатления. Откинув спинку стула к стене, он оглядывал пёстрые группы, двигавшиеся перед ним, словно на театральных подмостках, вдруг поднятых из-под земли, и прислушивался к разговорам ближайших гостей и постояльцев: почти все они вертелись вокруг Америки и предстоящей дороги. Наконец взгляд его остановился на маленьком человечке, который сидел прямо напротив, лицом к ним, и, казалось, разглядывал их с величайшим вниманием.

Незнакомец сидел на стуле верхом, повернувшись к спинке; руки он положил на неё, а подбородок — на руки. Он и в самом деле словно отделился от всего общества, отвернулся от него и теперь самым пристальным образом рассматривал только что прибывшую семью.

Впрочем, в этой позе незнакомец казался маленьким тщедушным человечком лет сорока — сорока четырёх: круглая серая фуражка с чёрным, спереди почти заострённым козырьком, серый фрак, серые брюки, серый жилет, серый шейный платок и серые матерчатые сапоги; в левой руке он держал сложенную вдоль пару серых нитяных перчаток. Маленькие живые глаза остро и пытливо поблёскивали из-под низко надвинутого козырька; они так долго, так настойчиво задерживались сперва на молодом человеке, потом на матери и дочерях, что наконец и Эдуард обратил на него внимание. Тогда серый человечек, будто почувствовав, что его поведение может показаться странным, отодвинулся вместе со стулом и сел несколько боком. Но взгляд его всё равно то и дело, словно помимо воли, скользил к столу, за которым сидели незнакомые дамы, и задерживался главным образом — Эдуард, раз уж присмотрелся, ясно это видел — на его матери.

Госпожа профессорша, однако, была слишком занята детьми и тревогой о багаже, чтобы хотя бы заметить маленького серого человечка, не говоря уж о том, чтобы догадаться, как пристально он за ними следит; наконец Эдуард указал ей на него и спросил, не видела ли она этого незнакомца прежде. Но едва она взглянула в ту сторону, тот как будто смутился: поднялся со своего места, надвинул фуражку спереди, если это было ещё возможно, ещё ниже, заложил обе руки назад, в карманы фрака, и, тихонько насвистывая себе под нос, вышел из комнаты.

— Послушайте, кельнер! — окликнул тут Эдуард одного из хлопотавших возле них кельнеров, тоже довольно сонного на вид; серый человек уже начинал его занимать. — Вы знаете господина, который только что вышел?

— Только что вышел? — переспросил кельнер, лениво взглянув на дверь. — Не заметил.

— Того, в серой фуражке и сером фраке.

— А-а, Соловей? — сказал кельнер, и широкая, немного глуповатая улыбка растянула ему рот почти от уха до уха.

— Соловей? — повторил Эдуард, слегка озадаченный.

— Ну да, вы ведь про маленького серого человечка с острым козырьком? — засмеялся кельнер.

— Да, именно про него.

— Ну так это удивительный чудак, живёт у нас уже восемь дней. Зовут его Шульце, и он собирается отправиться в Америку на «Хайдшнукке».

— На «Хайдшнукке»? Да ведь и мы на ней отплываем! — быстро воскликнул Эдуард. — Значит, она не уходит завтра с самого утра?

— Думаю, нет, — сказал кельнер. — Иначе Соловей давно уже отправился бы в Бремерхафен. На когда же объявлено отплытие?

— На завтра утром. Точно.

— А, тогда времени у вас ещё предостаточно, — зевнул кельнер. — Раньше чем через восемь дней вы уж точно в море не выйдете.

— Восемь дней? — испуганно вскричал Эдуард. — Хорошенькое было бы дело, если бы нам пришлось просидеть здесь в гостинице ещё восемь дней.

— Помилуйте, — заметил кельнер, подхватывая с одного из соседних столов стопку грязных тарелок и унося её, — переселенцы у нас иной раз по четыре, по шесть недель дожидаются, прежде чем их судно отплывёт.

— Невесёлая перспектива, — сказала Анна, сидевшая неподалёку от Эдуарда и слышавшая слова кельнера. — Тогда нам, право, незачем было в последние дни в Хайлингене так до изнеможения спешить.

— Да почём кельнеру знать! — стал успокаивать её Эдуард. — Кстати, тот маленький серый человечек, что только что сидел напротив нас и всё глазел на матушку, тоже плывёт на «Хайдшнукке» в Новый Орлеан?

— Прошу прощения, — вмешался тут другой приезжий, сидевший за соседним столом, и чуть откинулся на стуле. — Я не ослышался: вы в самом деле плывёте на «Хайдшнукке» в Новый Орлеан?

— Совершенно верно, — отвечал ему Эдуард. — Мы наняли места на этом судне.

— Ах, как же это мне приятно! — отозвался незнакомец, поспешно поворачиваясь всем корпусом к дамам. — Тогда позвольте мне покорнейше представиться вам вашим будущим спутником.

Дамы слегка поклонились господину, который сам же себя и представил, и профессорша Лобенштейн уже собралась было спросить, не знает ли он чего-нибудь точного об отплытии судна, но он не дал ей и слова вымолвить и, придвинув стул совсем к их столу, быстро продолжал:

— Право, чрезвычайно приятно; удивительное совпадение, а? Как всё-таки люди на свете находят друг друга: сходятся в одной и той же гостинице, за одним и тем же столом и, сами того не зная, уже собираются вместе совершить такое огромное путешествие и разделить опасности океана. В одной этой мысли страшно много поэзии.

Разговорчивый незнакомец тут впервые умолк: взял с прежнего своего столика порядком опорожнённую бутылку вина и бокал, перенёс их к себе, поставил перед собой, снова наполнил бокал и, поклонившись дамам, отпил.

Это был человек изрядно за тридцать, одетый с большой тщательностью: на указательном пальце правой руки у него красовалась крупная печатка, а на мизинце левой — ещё три или четыре кольца. Волосы он носил по моде «а-ля мальконт» — остриженные совсем коротко; видно, вся эта экономия отпускалась в пользу бороды, которой он, напротив, позволял расти пышно и без всякого стеснения. Чёрный шёлковый галстук, искусно уложенный складками, скалывала булавка: маленький золотой Вакх на бочке поднимал вместо кубка, вероятно, поддельный бриллиант. Довольно увесистая часовая цепь была увешана несчётным множеством мелких золотых или золочёных вещиц: молоточков, штопоров, пистолетов, бутылок, музыкальных инструментов и тому подобного. Лицо его, сказать правду, не слишком располагало к себе: лоб очень низкий, чуть покатый, поперёк него тянулась довольно глубокая складка; маленькие голубые глаза, пока он говорил, беспокойно перебегали с места на место, а в черте рта угадывалась необыкновенно крепкая самоуверенность, может быть, и самолюбие. И всё же нельзя было не заметить в нём добродушия; да и всё лицо получало некоторое извинение, стоило только узнать, что принадлежит оно коммивояжёру по винной части.

— А не можете ли вы сказать нам точно, когда отходит судно? — спросила наконец госпожа профессорша, ухватившись за первую же возможную паузу. — Говорили, будто оно уже завтра утром должно выйти в море.

— Уинд энд уэзер пермиттинг, как говорят англичане, — улыбнулся винный коммивояжёр, весьма довольный тем, что одним разом блеснул и морской осведомлённостью, и познаниями в английском языке.

— Что это значит? — спросила госпожа профессорша, несколько смутившись.

— А это значит, что судно не может идти, коли ветер ему не попутен, — улыбнулся винный коммивояжёр, глядя на обеих барышень. — Впрочем, «Хайдшнукке» никак не выйдет в море раньше завтрашнего вечера, — прибавил он успокоительно. — С капитаном я в самых коротких отношениях: мы с ним осушили уже не одну бутылку, и он уверил меня, что завтра вечером, в шесть часов, с началом отлива, снимется с якоря и поставит паруса. Вы ведь знаете, милостивая государыня: «Паруса поставлены, якорь поднят», как поём мы, моряки.

— Значит, раньше завтрашнего вечера — нет? Ах, как я этому рада, — сказала госпожа профессорша, успокоившись. — Тогда нам не придётся ехать всю ночь, и я уложу детей спать, как только вернётся отец. Вы это знаете совершенно наверное?

— Parole d’honneur!

— сказал винный коммивояжёр и поклонился, прижав правую руку с перстнем-печаткой к сердцу.

— Профессор Лобенштайн?

— Я!