Новеллы и рассказы — фрагмент

Глава первая

Как ни вздорными казались мне доводы моего друга, я всё же видел, что горе его искренне и что он до того пал духом, что почёл за лучшее утешать его речами, в которых было не больше ладу, чем в его собственных, и постарался уложить его спать: быть может, сонная тишина возвратит ему хоть малую долю рассудка. Ночные часы он провёл без всякого отдыха, словно в бреду; этот бред перешёл в полное исступление, когда на следующее утро нам сказали, что старуха Карха исчезла, оставив по себе такую худую молву, что одни называли её дела колдовскими, другие приписывали их злому духу. После этого происшествия мой друг только и делал, что повторял прорицание цыганки; ничто не могло не то что отвлечь его, но даже шевельнуть в нём любопытство или пробудить хоть какую-нибудь охоту. Наконец он отправился в свой край (округ неподалёку от Альпухарры), и я рад был видеть, как он едет туда: мне казалось, там он сбросит тяготу своих мучительных раздумий и сам признает, что воображение его было болезненно возбуждено. Его письма почти уже уверили меня, что он оправился, как вдруг однажды под вечер нарочный, примчавшийся во весь опор, привёз мне от моего несчастного друга настоятельную просьбу приехать проститься с ним в последний раз, если я хочу застать его ещё в живых.

Как ни спешил я, пробираясь по тем горам, к ложу умирающего я поспел лишь на второй вечер, когда мой бедный товарищ, объятый бредом, уже вступал в агонию. При виде меня он протянул мне руку и со слезами на глазах сказал:

— Дорогой друг, я не сумел подняться над своей бедой. Кто видел перед собой столько богатств и такую власть, кто знал, что всё это предназначено ему, и всё это у него выскользнуло из рук, тому не должно жить. Не забывай: вместе со счастьем твоего друга пришло бы и твоё. Прощай!.. Прощай!..

С той минуты он уже не открывал глаз и немного спустя испустил дух, всё повторяя:

— Сокровища Альгамбры!.. Сокровища Альгамбры!..

ЖЕМЧУЖНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ

I

Мухаммад II, из рода Насридов, царствовал в Гранаде в расцвете могущества, славы и юности: после смерти отца он в двадцать пять лет уже видел себя на престоле Альгамбры.

Летописи повествуют, что ещё до того, как унаследовать султанский сан, этот принц был безоглядно влюблён в дивную красавицу Хиалу, дочь главного визиря своего отца, мужа знатного и могущественного; однако, хоть визирь и приходился родичем царскому дому, старый султан и не помышлял дозволить такой брак. Султан Аламар желал женить принца, своего сына, на царевне из Феса, чтобы этим союзом укрепить мусульманскую державу в Испании и, при помощи африканских кабил, отбросить христиан, которые всё стремительнее вторгались в его пределы и занимали их, подобно непрестанным волнам алчного, ненасытного моря.

Смерть Аламара оборвала на цвету столь разумные замыслы и дала новому султану волю идти за сладким велением сердца: он рассчитывал, что крепкой рукой и твёрдой волей сумеет противостоять королю Арагона на восточных рубежах, а королю Кастилии — со стороны Алгарба, западных пределов своего царства.

Итак, в то самое время, когда он созывал алькайдов и военачальников, а его отряды и всадники, африканские и андалусские, собирались, молодой султан торопил свадьбу, которой надлежало совершиться со всей пышностью, блеском и роскошью, какие гранадские монархи привыкли являть и расточать в торжественные дни. Да и, по правде сказать, для влюблённого нет дня торжественнее и величавее того, когда он должен обрести ту, к которой столько стремился.

Масамуды, Алиатары, Бенегасы и многие другие рыцари из знатных семейств собирали партии всадников, готовили игры с тростниковыми копьями и турниры; дамы, родственницы будущей султанши, в своих карменах — зелёных усадьбах Гранады — и садах намечали празднества и самбры, которыми предстояло отметить столь счастливый союз; а торговцы украшениями, тканями, благовониями и прочими дорогими вещами попадались повсюду — и всё же повсюду их недоставало, так всем хотелось увидеть, купить, завладеть любой ценой этими драгоценными диковинами, под стать восточной роскоши и великолепию, которым в ту пору блистал арабский двор Гранады. Влюблённый султан, со своей стороны, во дворцах Альгамбры и садах Хенералифе воплощал все вымыслы и грёзы «Тысячи и одной ночи», расточая богатства и сокровища, чтобы эти зачарованные покои стали ещё достойнее встретить и принять у себя несравненную Хиалу.

Всё было уже готово к последнему обряду, и султан повелел, чтобы прекрасная его невеста за три дня до свадьбы, назначенной на халид, то есть полнолуние месяца цветов, поднялась из своей обители в гранадских дворцах в алькасары Альгамбры.

Мать Мохамада встретила будущую султаншу как самую любимую дочь; путь её от дворца, стоявшего на одном конце города, до царственного жилища обратился в настоящее триумфальное шествие. Кроме всей знати её дома и родни, кроме принцев крови, ехавших верхом на великолепных конях, отдельными отрядами и в богатейших уборах и драгоценностях, шли улемы, имамы, визири и кадии, каждый на положенном ему месте. Затем показывалась Гиацинтовая стража, состоявшая из тысячи чёрных невольников и названная так по драгоценному камню, сверкавшему на тюрбанах; следом двигалась Непобедимая стража — три тысячи африканцев с серебряными щитами, потрясавших стальными азагайями с алыми древками. На некотором отдалении виднелись двадцать зебр и двадцать жирафов; на них в ларцах из сандала и драгоценных пород дерева везли одежды, дары и алисаке, приданое невесты; а дальше, среди многолюдной свиты шейхов и старейшин, вождей племён и родов, являлся богатейший паланкин, увешанный парчой и кружевами, с шестами из коралла и перламутра.

Мы забыли сказать, что султанше предшествовали ещё многочисленные капеллы музыкантов, одетых на индийский лад; из своих инструментов они извлекали звуки самые мягкие и томные. Впереди шли двенадцать павлинов, раскинув свои дивные крылья, и с ними другие птицы диковинной породы, привезённые из Аравии, Ирака и Хинда.

Более всего возбуждали любопытство зрителей прыжки и ужимки множества мартышек и больших обезьян, всякого роста и всякого обличья; составляя нечто вроде причудливого эскадрона, они передразнивали осанку и важность этого торжественного, растянувшегося шествия. Некоторых, особенно рослых, привезённых из внутренних областей Африки и разряженных в капелляры, марлоты и тюрбаны, по их сморщенным рожицам, глубоко запавшим глазкам и прочим чертам нетрудно было принять за иных престарелых сановников двора.

— Тот, — говорил один, — кади Анакин; этот — катиб Абдуаль! — кричал другой. — А вот этот, — подхватывал третий, — точь-в-точь, без малейшей прибавки и убавки, распорядитель сокровищ Альбут-Сеид. Посмотрите, какие у него делаются глаза, стоит ему завидеть, как блеснёт что-нибудь, похожее, на его взгляд, на золото или серебро.

Малый люд всегда испытывает особую злую усладу, отыскивая сходство между теми, кто им правит, и зловредными тварями; и, право, чаще всего не ошибается.

Между тем отряды, стража и несметная свита продолжали шествие; вместе с ними приближались и богато убранные носилки, в которых скрывалось столь великое сокровище.

В этом подобии переносного покоя, который несли на плечах двенадцать евнухов из Сеннаара, виднелась счастливая невеста, окутанная покрывалами, каких мусульманская строгость требовала — даже в Гранаде, не слишком ревностной в правоверии, — для обрядов такой важности и для особ такого звания. Надо полагать, покрывала были до того тонки, что казалось: каким-то небывалым способом и сверхчеловеческим искусством самый воздух принудили обратиться в прозрачную, невесомую ткань; и всё же Хиала, чтобы доставить себе невинное удовольствие вволю созерцать то невиданное зрелище, а может быть, и затем, чтобы дать понять, что безумие султана имело более чем достаточное основание и было вполне извинительно, своей миниатюрной ручкой подбирала у лица покрывало, открывая свободный путь лучам одного своего глаза; кто успевал уловить этот блеск, тот находил в нём довод неотразимый в защиту пылкого решения султана.

Он ехал по левую сторону носилок, сидя на коне, почти баснословном по красоте, редкости и самой своей истории. Порода его была неведома: за несколько лет до того, во время охоты, устроенной самим Мохамадом, его нашли бродящим по горам Сохайля, и понадобились три дня и три ночи и усилия двухсот ловчих, чтобы одолеть и изловить его. Не давался он под седло никому, кроме принца, ныне султана; зато стоило какой-нибудь прекрасной даме пожелать сесть в седло, и он делался кротким, как дамский иноходец. От восхода до заката он проходил три фарсанга; мчался вдвое скорее самого резвого коня; на песках оставлял позади самого выносливого верблюда и вплавь пересекал Гвадалквивир в те дни, когда тот всего яростнее вздымал свою бурную гордыню. Ловкость его была такова, что принц, сидя на нём, без опаски носился по гребням высоких стен Гранады; хозяин его неизменно выходил победителем в копейных поединках и турнирах, торжествовал в схватках и битвах и оставался невредимым в играх с тростниковыми копьями и глиняными шарами.

Таковы были его подвижность, стремительность и ярость натиска, таков чудесный инстинкт, с каким он угадывал и поддерживал намерения, замыслы и хитрости своего царственного всадника.

Масть у него была такая, что, едва он приходил в движение, он превращался в гору сияющего пурпура: так наливался он багрянцем, и тем резче выступали его смоляная грива и хвост, которые приходилось часто подстригать, иначе они стали бы волочиться по земле.

Этот конь, превосходивший сказочных скакунов греческих и восточных преданий, звался Эбн-Нуром, то есть сыном света или огня, — то ли за благородные достоинства, которые он являл, то ли за белую звезду на лбу, такую белую, что ночью суеверным людям чудилось, будто она искрится и светит, как небесное светило.

Молодой султан ехал, как сказано, по левую сторону роскошного паланкина, красуясь стройной статью и молодцевато гарцуя на этом дивном скакуне: свирепый в бою, он был не менее искусен и щеголеват в парадных выездах, где требовались изящество и удаль.

Между тем, пока всё это совершалось по одну сторону носилок, с другой украдкой скользили взоры прелестной невесты. Девичьи слабости: она не заботилась услаждать глаза тем, что должно было стать для них привычной ежедневной пищей, и охотнее останавливала их на предметах, которым впоследствии суждено было сделаться куда менее доступными для султанши Альгамбры.

Глава вторая

Так Хиала открывала взорам ожерелье из девяти жемчужин, которое султан поднёс ей в числе первых свадебных даров; ожерелье это, по древнему и достоверному преданию, принадлежало первому из Омейядов, царствовавших в Кордове, Абдеррахману ад-Дахилю, некогда украшало шею царицы Сабах и было самым драгоценным из даров, какие эта прославленная женщина поднесла царю Сулейману, когда, привлечённая молвой о его величии и мудрости, явилась к нему в гости.

Из девяти жемчужин, каждая величиною с плод орехового дерева, две — одна белая, с богатейшим перламутровым отливом, другая чёрная, с блеском эбенового дерева, — были добыты в Персидском море; ещё две — одна красная, как кармин, другая зелёная, как смарагд, — вынуты из бурного Индийского моря; две — одна синяя, как гиацинт, другая бледная, как янтарь, — выловлены в великом море, или Атлантическом; две, обе небесного цвета, словно само небо, найдены в морях тёмных, северных; о последней же, переливавшейся всеми цветами радуги, никто не знал, откуда она взята, хотя любители чудесного и сверхъестественного уверяли, будто этот единственный в мире камень был найден в источнике Тасним, текущем в аль-джанне, или раю, и принесён на землю одним из джиннов, покорных Сулейману, который и прибавил таким образом девятую жемчужину к ожерелью царицы Йемена. Таинственный этот камень, как бы по особому праву вправленный в середине между прочими жемчужинами, обладал скрытым и дивным свойством: оттенки его беспрестанно менялись, когда тому, кто носил ожерелье, предстояла — к добру или к худу — внезапная перемена в судьбе и положении.

II

Ничего не было естественнее, как объяснить в ту минуту непрерывную игру оттенков девятой жемчужины.

Хиала, впрочем, сладко отдавалась своим мечтам о счастье и сквозь тонкое покрывало своё, либо косясь украдкой, видела, как цветы и розы сыплются дождём там, где она проезжала; видела улицы, устланные богатыми коврами, плоские кровли, покрытые изящными навесами и пологами, чтобы смягчить яркость света; множество маленьких рабов, взмахивавших огромными опахалами и веерами из перьев и папируса, чтобы шевелить и освежать воздух, и великое число курильниц в мавританских окнах и проёмах, наполнявших окрестность самыми тонкими благоуханиями.

Позади замыкали шествие три тысячи зенетов на чёрных конях и три тысячи берберов на белых.

Когда первые ряды свиты достигли Ворот Правосудия, главного входа в Альгамбру, всё шествие стало, не нарушая порядка, разливаться по необозримым аллеям тополей и алмесов, пока двенадцать сеннаарских евнухов не внесли в ворота Алькасара сокровище — или, вернее сказать, божество, которое они несли.

В эти царские пределы удалось войти лишь немногим; все невольницы спустились навстречу новой госпоже с самыми горячими знаками ликования: одни плясали под звуки свирелей-альбогов и бубнов-адуфов, другие пели ей, по старинному обычаю Кордовы и Каира, такие льстивые касыды:

Войди сюда, войди в эти сады, где мирт, и розы, и жасмины; войди, да, царицей их долины.

Власть сама, власть сама тебе вручает державу; дань таинству услады по праву воздать — не урон и не хула.

От любви, от любви к тебе пылает Альгамбра: решётки, башни, Виваррамбра, и огни копейных игр, потех и самбры.

Султанша-мать, завидев со своих бельведеров приближение царственной свиты, поспешила выйти навстречу новой дочери и застала её во дворике, где росли лавры, среди невольниц: покрывало уже было поднято, а она всё ещё царственно восседала в носилках чёрных евнухов. Султанша-мать сняла её оттуда, приняв в объятия; в этом ласковом почтении ей помогал султан, её сын, который ради того молодецки соскочил с коня Эбн-Нура, а тот столь же изящно, сколь смиренно, опустился на колени.

Мать поместила прекраснейшую невестку в собственном покое, где всё было из хрусталя и зеркал, до тех пор, пока не наступит брачный час; и, пока султан принимал изъявления преданности и поздравления от своих алькайдов, визирей и валиев, султанши вместе с невольницами вышли искать отрады в просторных, волшебных садах, отражавших царство Флоры и словно собравших воедино тот Рай, по которому так тоскуют мусульмане.

Хиале, по живому и весёлому её нраву, стала в тягость вся эта осмотрительная чинность, и она захотела воспользоваться столь счастливым случаем, чтобы позабавиться вволю; и, пока султанша-мать у водоёма бранила нескольких невольниц, купавшихся с шумом, плеском, шалостями и некоторой вольностью, Хиала затерялась в лабиринте мускусного шиповника, роз и садового жасмина; сопровождала её только Энсирнун, её невольница, родом персиянка, на редкость прекрасная и разумная.

Никто не решался подойти.

Глава третья

— Пропало жемчужное ожерелье.

III