Ломбардские новеллы — фрагмент

Глава первая

Если занимательность художественного произведения стоит в связи с той мерой правдоподобия, какую художник сумел ему придать, то не должны быть лишены интереса и мои скромные новеллы, верное зеркало действительности. Я, напротив, нередко удивлялся, почему другие, прежде меня и куда более достойные, не подумали описать мои края, где ещё держится столько обычаев, неведомых большинству итальянцев, и от них веет такой нетронутой свежестью, что душа радуется и сама собой исполняется ласковых чувств.

Мне остаётся сделать два замечания. Первое касается главным образом новеллы, которую я озаглавил: «Жертва». Когда она впервые появилась в газете, нашлись люди, упрекнувшие меня за то, что я взял предмет столь тонкий и сокровенный. Эти люди показали только, что ничего не поняли; впрочем, в наше время читателю это даётся легко! Я вовсе не помышлял печатать соблазнительную порнографию; я хотел тронуть честные души рассказом о той деревенской трагедии, в которой, с должными оговорками, жертвой стала несчастная женщина, мне знакомая. Новелла почти исторична: историчнее, например, смерти Лукреции, которую, согласно новым правилам, подробно объясняют детям начальных классов. Для того, кто среди нынешнего распада домашних привязанностей сохранил человеческое чувство, это возвышенное свидетельство материнства должно быть слишком священно, чтобы он мог обратить его в циническое орудие своей литературной славы.

Второе замечание относится к моему слогу. Я избрал для себя такой слог — если только за мной вообще пожелают признать какой-нибудь слог, — простой, как сама ткань этих новелл, а потому сообразный их природе. В диалоге я порою воспроизводил некоторые выразительные и характерные обороты наших северных, вернее, ломбардских наречий, особенно в построении фразы; но делал это лишь затем, чтобы придать повествованию верный колорит, а вовсе не из страсти к новизне. Новшества, здесь, как и во всяком ином роде, я охотно оставляю тем, кто надеется обратить на себя внимание оригинальностью, добытой какой угодно ценой: слава нетрудная для человека даровитого, но куда более короткая, чем его жизнь.

АВАНЧИНИО АВАНЧИНИ.

I.

Похищение Сабины.

Во Франи уже всякий знал, что Джован Белло приходил к Зено деи Мартинетти просить у него дочь в жёны. Только никто ничего не видел: Джован Белло пришёл вечером; в горах дела всегда улаживают после захода солнца, чтобы не терять дневного времени. Наутро сам Зено зашёл к Бортоло и рассказал, как всё было. Джован Белло, во всём прочем парень добрый, находился, однако, в самых скверных обстоятельствах: пять лет он жёг уголь, а потом, по причине одного несчастья (как оно случилось — неизвестно: у него украли все сбережения!), с досады бросил промысел и стал спускаться по долинам до самого Бергамо — наниматься колоть дрова. Будь времена получше, он мог бы зарабатывать немало; а пока приходилось терпеть большие лишения почти без всякой выгоды; к тому же зимой он вынужден был сидеть сложа руки, проедая в трактире последний медяк, или, самое большее, мастерить какую-нибудь мелкую вещицу из дерева, — занятие, требующее особой сноровки, какая не каждому даётся. Словом, партия для Сабины была далеко не блестящая, по крайней мере тогда; быть может, со временем что-нибудь и сладилось бы, если бы дела Джована Белло поправились; но всё же не следовало Сабине связывать себя с ним и рисковать остаться в девицах на весь век. Такова уж правда: деревенский люд безбрачия не любит; чтобы хозяйство держалось на ходу, семьям приходится сбывать детей с рук, а детям — поскорее обзаводиться своей семьёй: такое колесо — всё от бедности.

Но многие в Лиццоле дивились: Сабина, казалось, ничуть не была ни взволнована, ни смущена. При той любви, какую она питала к Джовану Белло и о которой знали все, ей бы следовало выказать меньше равнодушия к его несчастью, пусть даже она и была к нему заранее готова. Тут уж никто ничего не понимал, и все сходились, в общем, на том, что девица не из таких, чтобы изводиться да занемочь от огорчения; что женщины уж так устроены и так их надобно принимать. К полднику Сабина вышла со своими козами со двора и, пройдя деревню, направилась к лугам, словно ничего не случилось; только на голове у неё был новый платок тёмно-синего цвета. А когда Маркетто Болько остановил её поговорить, она бросила ему наспех несколько слов, потом улизнула, посмеиваясь и похлопывая палкой по спинам своих животных. Добравшись до склона, она спокойно растянулась на траве и, взявшись за чулок, стала работать, низко склонив лоб и рассыпая по долине чистые звуки миленькой песенки. Сентябрьское солнце, уже без тепла, красноватое, умирало слева от неё за вершинами; напротив горы были уже целиком в тени, а река Серио, освещённая этими бледными лучами вдоль всего течения, сверкала серебром, ударяясь о прибрежные глыбы.

Показался Джован Белло со своим лохматым псом и в огромных дорожных сапогах; он был в одной рубахе и, ради верности, нёс на плече топор.

— Ну, стало быть? — спросил он Сабину, подходя ближе.

— Стало быть? — сказала и она в ответ, выразительно качнув головой.

— Что же нам делать? — продолжал Джован Белло.

— Что вам угодно. Не мне решать. Смотрите, как другие поступают, чёрт возьми!

— Ты решилась?

— Ещё бы!

— Не боишься?

— Да какой тут страх египетский, когда ничего худого не делаешь! Вы и сами знаете, бояться нечего. Бьюсь об заклад, старик всё пронюхал и догадывается, что мы хотим затеять. Но я вам ручаюсь: он не вмешается! Ему слишком выгодно молчать и делать вид, будто ничего не замечает. Так же поступил и мой дядя Дзанкастро с моей двоюродной сестрой Петрониллой; скупость у них — семейная хворь: лишь бы не выпускать из рук приданого, выдумают тысячу отговорок и набросятся на того, кто ни в чём не виноват. А мне на это плевать; я и самого чёрта не побоюсь: уйду, унесу всё, что смогу, — я имею на то право. На моём месте всякая поступила бы так же, если не хуже, а потом…

С этой минуты они придвинулись друг к другу и заговорили вполголоса. Солнце уже садилось, а они всё ещё не переменили положения; в Лиццоле зазвонили к аве-марии: тогда они разошлись, и Джован Белло, направившись к Ронкалье, пошёл в сторону Бондионе, а Сабина воротилась домой.

Вечером Дзено, который обыкновенно ходил к Бортоло, и сам остался дома. Они перешли в хлев и, помолившись по чёткам, стали разговаривать все вместе. Все были очень серьёзны; казалось, в воздухе назревала буря, и со минуты на минуту ждали, что она разразится. Но Дзено, напротив, держался на редкость ласково: несколько раз погладил дочь и пристально смотрел на неё, чуть выставляя напоказ своё волнение. Женщины молча пряли, и порою не слышно было ничего, кроме дыхания коз да сухого стука веретён. Вдобавок снаружи небо затянулось тучами, и упало несколько капель дождя.

Около полуночи они наконец решились лечь. Дзено первым поднялся наверх, попрощавшись с Сабиной так, как прежде за ним не водилось; за ним, громко стуча деревянными башмаками, поднялись и женщины, предварительно уложив прялки между потолочными балочками. Им так хорошо сиделось там, в хлеву, что они охотно пробыли бы до зари; но раз хозяин не желал, приходилось слушаться. Сабина осталась последней: ей, как всегда, надо было запереть двери и приготовить подойник; делая это, она заплакала — кто знает, от каких мыслей, — а потом сняла деревянные башмаки и прошла через середину двора. Была непроглядная темнота; дул резкий, холодный ветер; из оконца наверху спускался луч слабого огонька, и женщины, ходя по дощатому полу, заставляли его скрипеть.

Сабина вошла в курятник и взяла там два больших свёртка, положенных после ужина; снова прошла через двор, меж тем как в соседнем доме хлопали какие-то двери и гулко отдавались чьи-то голоса, затем заперлась в хлеву. В Бондионе пробило полночь: ветер доносил сюда, вверх, удары один за другим — одни звонкие, дрожащие, другие едва уловимые, словно шли они с колоколен, стоявших на разном отдалении.

Вскоре явился Джован Белло с Маркетто Болко и его ослом.

Копыта у осла были обмотаны соломой, чтобы не стучали по мостовой; на спине у него лежал мешок, и, когда к нему привязали узлы Сабины, она взобралась наверх и устроилась, как на стуле. Все трое двинулись молча; Маркетто вынул из кармана маленький глухой фонарь, зажёг его, потом они свернули налево, к долине Флезио. Осла вёл Джован Белло: он ухватил его за удила и шёл рядом, ведя подле себя.

За околицей девушка, плотнее закутавшись в шаль, снова принялась горячиться против отца. Надо же быть старику вовсе без сердца, чтобы толкать её на такой шаг; уж конечно, это свояченицы его подзуживали. Времена, правда, худые, но ведь вся Лиццола говорила, что кошель он прячет под соломенным тюфяком; да и потом, когда дочь хочет выйти замуж, надобно чем-то поступиться. Для того и живут на свете; будь она на его месте, она бы поступила иначе. А если когда-нибудь у неё родятся дети...

Глава вторая

Тем временем дождь хлестал, будто с неба опрокинули ушаты: осёл то и дело поскальзывался на мокрых узких дорожках, а оба мужчины плотнее закутались в плащи. Так ехали они уже несколько часов, и Сабина мало-помалу становилась всё печальнее. Решено было, что она укроется в старой хижине углежога, нарочно приготовленной Джованом Белло в лесах Пассевры; а как только плассе́врский кюре закончит брачные оглашения — то есть через девять дней, потому что на той неделе выпадал праздник Сентябрьской Мадонны, — они, с Божьей помощью, обвенчаются. У Джована Белло в Пассевре была комната и кровать на двоих; стоило лишь немного потерпеть: работая вдвоём, они со временем заполнят пустые места в сундуке; а если она бедна, тем лучше — никогда не сможет ни в чём его попрекнуть. Они добрались до хижины. Там было очень сыро, и в воздухе стоял едкий запах горелого и остывшей золы; на землю, поверх кучи листьев, купленных заранее, они расстелили мешок, развели огонь, чтобы обсохнуть, привязали ослёнка к столбу у порога и, дав ему горсть овса, стали перебирать привезённое добро. Оказалось: четыре женские рубахи, одна мужская рубаха с вышивкой, семь пар чулок из грубой некрашеной шерсти, почти новое платье из перкаля, три простыни, три платка, передники, нижние юбки, вязаные корсажи и прочее ничтожное тряпьё. После того сосчитали деньги: Джован Белло объявил, что у него два маренго и шесть франков; Сабина сказала, что у неё есть бумажка на полмаренго, и в самом деле достала кошелёк, чтобы показать жениху.

Но каково же было её удивление, когда, откинув пружинную застёжку, она нашла внутри ещё один маренго, золотой и совсем новый; упав на землю у самого огня, он сверкнул, как звезда!

Маркетто, пообещав быть свидетелем на свадьбе, увёл ослика и крикнул Сабине:

— Скажу твоему отцу, что ты добралась благополучно.

И когда за стенами шумел ливень, а ветер свистел среди соснового леса, Сабина зарыдала без удержу.

Но Джован Белло сумел её утешить.

II.

Страсти Иисуса Христа

В три часа добрый Линдо, уладив одно своё дельце, поспешно поднялся к себе в комнату. На площади уже духовой оркестр, в мундирах и с капельмейстером, играл весёлые марши, а с колокольни дрожью разносились первые звоны к благословению. Дон Паоло так и не поддался ни просьбам, ни посулам. Такой плутовской затеи в селении он терпеть не желал. Тащить Господа Бога за ноги подобным образом казалось ему святотатством. А потому, покинутый всеми, даже обычными докучными богомолками, он каждое воскресенье после полудня заставлял ризничего раскачивать три колокольчика, и этот концерт не смолкал до заката. То есть до той самой поры, когда кончалось и представление. Подумать только: театр помещался прямо под церковью. Настоящая дьявольщина. И говорят ещё, будто у попов есть благочестие, терпение, смирение! Не уступят никогда, хоть ты их прикончи. Никчёмный пырей, а с корнем не вырвешь.

В супружескую спальню, сквозь раскрытые окна, сентябрьское солнце, ещё тёплое и весёлое, входило широкими волнами, освещая самые дальние уголки. Золотой луч падал прямо на образ святого Георгия, висевший на стене у правого изголовья, и там же, у левого, обводил светлой рамкой изображение графа Белиндзаги, наряженного паяцем и вырезанного из сатирической газетёнки. На комоде против алькова стояли в ряд несколько оловянных солдатиков, быть может стянутых у какого-нибудь ребёнка; возле них виднелась кучка книг, а именно: «Филотея доброго христианина», маленький справочник для адвоката, трактатец по ботанике и «Искусство выигрывать в лотерею» — всё неизвестных авторов. Линдо этим гордился и знал, что жена его нередко, вводя знакомых в комнату, показывала им накопленные книги — настоящее святилище учёности.

В тот день Вероника хворала. У неё болел желудок, ныл живот. Она и притронуться не захотела к яблокам, принесённым мужем, и, пока он собирал свёрток, так и стояла согнувшись над сундуком, со спрятанными под передником руками и лицом, закрытым большим платком. Увидев, что Линдо уже собирается спускаться по лестнице, она кинулась за ним и сказала:

— Всё взял? Не забыл какую-нибудь из своих тряпок? Пояс взял? А сандалии? Пуговицы-то все на месте, случаем?

Но Линдо даже не ответил: он торопился. В селении уже не слышалось шума, а это значило, что все сидят в театре. Он обтёр пот с гладко выбритого лица и в два скачка перебежал двор. У дверей каретного сарая он увидел двоюродного брата Пьетро, разодетого, точно принц, с сигарой в губах и со скрещёнными за спиной руками. Тот, завидев Линдо, слегка насмешливо усмехнулся и с презрением отвернулся. Счастье ещё, что Линдо опаздывал, иначе он подошёл бы да надавал ему пощёчин; теперь же ему пришлось довольствоваться тем, что он проворчал, не останавливаясь и продолжая бежать к сцене:

— Ну да, был капралом — с него и довольно.

И в самом деле, Пьетро он был недоволен. Пьетро и Вероника после первого представления больше не пожелали являться на спектакль, и его самолюбие было оскорблено до крайности. Такой обиды от самых близких ему людей он никак не ожидал. Точно заговор. И из-за чего, в конце концов? Кто бы мог сказать? Прихоть, недоразумение, ослиная дурь. Хороша радость — маяться, надсаживать горло, чтобы потом получить за это такую отплату! Всякий труд должен чем-нибудь вознаграждаться. До посторонних ему дела не было. Но уж родные-то могли бы поздравить его, являться исправно, одобрять, поддерживать, чтобы он не сдавался. Из-за этого представления он восстановил против себя дона Паоло, а тот теперь не хотел его исповедовать. И если нынче приходилось тратить деньги, придёт день — удастся и отложить. Надо дать времени сделать своё дело. Всякая вещь идёт своей дорогой. Осенью сеют, чтобы на другое лето жать. На соломе да с терпением дозревает и мушмула.

Линдо был вне себя. Он уже перебирал в уме мысли о мести. В тот день, как только кончится представление Страстей Христовых, он потребует объяснений у этого капрала-остолопа, годного только мух прихлопывать да смазывать колёса у обозных телег.

У входа на сцену его поджидал суфлёр, уже наготове, с тетрадью в руке. Он выучил наизусть всю пьесу, чтобы в нужную минуту помогать каждому, не заглядывая в печатный текст.

— Скорей, Линдо!

Один ты остался.