«Всесожжение» — фрагмент

Он сидел за обедом между двумя столами, занятыми двумя довольно несхожими обществами: слева — шестеро или семеро студентов, неказистых и голодных, неотёсанных и весёлых; видно было, что этот их тощий пансионный обед не удовлетворял всем вожделениям молодого желудка, напрасно отвлекаемого гомоном разговоров. Иные слова, внезапно затянутые мотивчики выдавали досаду от столкновения с какой-нибудь трудностью, быть может заранее предвиденной, но всё же больно задевавшей; ножи крошили кушанья на чересчур мелкие кусочки, а маленькие хлебцы исчезали со скатерти с быстротой, достойной фокусника. Им служил старый официант, медлительный и добродушный; он всякий раз с той же улыбкой наклонялся выслушивать все просьбы — поменять одно блюдо на другое, разделить порцию между двумя или тремя студентами, у которых аппетит легко приглушал притязания самолюбия; потом, пошатываясь, уходил со стопкой тарелок на ладонях.

С другой стороны широко расселась целая семья провинциалов, неуклюжая в одежде и движениях, но с той уверенной осанкой богатых людей, которые знают, что всюду будут на своём месте. Особенно ясно это читалось на лице матери: сухая, желтоватая женщина в тёмном платье разговаривала с официантом, белокурым молодым человеком, так, словно уже имела над ним некоторую власть, между тем как её муж, человек постарше, толстый и краснолицый, озабоченно следил за двумя младшими детьми, стараясь заставить их есть прилично. Три девушки в одинаковых платьях из кроваво-красной материи занимали целую сторону стола и озирали залу с блаженным и лукавым любопытством; все три были темноволосы, с такими похожими круглыми лицами, что казались тремя портретами одной и той же особы, разделёнными недолгими промежутками времени.

Студенты, едва заметив это общество, тотчас с вызывающей юношеской заносчивостью заговорили ещё громче, хотя беседа их и без того была, по обыкновению, довольно грубовата; а девушки, не в силах противиться искушению обернуться, слушали их с таким видом, будто разговаривают между собой, и едва скрывали в уголках губ невольную улыбку при иных особенно бойких выпадах.

Он тоже это заметил.

Он был маклером по самым разным товарам — по хлебу и вину, по шёлку и дровам; дела часто увозили его во Флоренцию на полдня. Роста он был чрезмерно высокого, телом сух и долговяз, а в кривоватом лице сидели два маленьких карих глаза, где по временам вспыхивал проблеск ума. В одежде, в манерах его угадывалось стремление к изяществу, ещё неуверенное, но не лишённое приятности; и так как зарабатывал он порядочно и умел тратить с известным толком, его наружность кое-где, среди людей не слишком тонкого разбора, могла снискать ему то первое невольное уважение, какое вызывают люди, умеющие с учтивой лёгкостью дать почувствовать своё превосходство. Так и за обедом, забавляясь несдержанностью студентов, разгорячённых поведением трёх девушек и нервными вздрагиваниями маменьки, он довольно удачно изображал снисходительную рассеянность человека, лучше знающего свет, и в глубине души испытывал от этого подлинное горделивое довольство. Эти студенты, может быть, вышедшие из семей более высокого круга и прошедшие уже всю череду школ, не казались ни умнее его, ни много барственнее; возможно даже, их занятия никогда не приведут их к тому достатку, какого он достиг за немногие годы.

И в самом деле, он был не старше их. Ему было, пожалуй, около двадцати четырёх лет, но он уже исколесил всю Италию, побывал за австрийской границей, говорил по-французски не так уж дурно, состоял в деловых связях со многими миллионерами, мог называть громкие имена и крупные цифры с той небрежностью, которая всегда поражает людей, чуждых торговле, — людей, для которых деньги никогда не отделяются от тягостной мысли о том, как трудно они достаются. И потому за обедом он был щедр к самому себе, завершив его кофе, коньяком и пачкой сигарет; потом, снова взяв со скатерти газету, рассеянно просматривал её, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову в лёгком дыму сигареты.

Кое-кто поглядывал на него; три девушки успели перекинуться о нём несколькими словами.

Немного погодя он вынул из жилетного кармашка массивные золотые часы и, казалось, долго с ними советовался; было половина восьмого, поезд в Болонью отходил только в полночь. При желании он мог бы провести эту ночь во Флоренции, вместо того чтобы возвращаться в Форли, но повода к тому у него не было: утром ему удалось продать пятьсот центнеров пшеницы, которую он сам закупил в Фаэнце, и на каждом центнере он выгадывал по девяносто чентезимо. День у него, стало быть, был из лучших; к тому же после полудня один крупный мельник из Марради заговорил с ним о мировом соглашении по старой тяжбе с железной дорогой, едва ли не испрашивая у него совета. Он предложил свои услуги, ещё не зная толком, как в сущности обстоит дело, — просто потому, что важность подобных переговоров приятно щекотала его тщеславие.

— Какое приданое будет за этими девушками? — думал он, разглядывая их. — Порою такие дурно одетые провинциалки богаче многих элегантных дамочек, попадающихся на улице Кальцайоли, и, главное, запросы у них скромнее. Их приданое и в самом деле достаётся мужу, а тот, если не дурак, может составить на нём состояние.

Мысль его ещё блуждала вокруг этой задачи, а взгляд тем временем обегал весь ярко освещённый, гудящий зал. Он заметил, что в нём нет ни одного человека с по-настоящему светским обликом: быть может, элегантнее всех был здесь он сам, по счастливой случайности попавший за этот свободный столик, где его обслужили лучше, чем остальных.

Зачем же он ещё оставался здесь?

Превосходный обед обошёлся ему всего в три лиры, считая всё: надо было выйти, отыскать какое-нибудь занятие, какое-нибудь удовольствие, чтобы скоротать время до отправления поезда.

Когда он поднялся, его высокий рост и длинное пальто, которое малорослый официант с трудом накидывал ему на плечи, привлекли внимание всего зала; он прошёл прямо, с высоко поднятой головой, между обращёнными на него взглядами, чувствуя, что под ними как будто становится выше, но уже смутно нуждаясь в том, чтобы быть не одному.

На улице воздух сделался студёным, хотя зима уже миновала. Кальцайоли под ярким светом фонарей наполнялась людьми; стоял тот вечерний говор, что будто соткан из первых доверительных слов, которыми обмениваются в передышке после дневного труда. Мужчины шли не спеша; в женской походке была какая-то неуловимая истома; из витрин вырывались блики; во многих окнах горел свет; то там, то здесь фиакр катил мелкой рысью, а меж тем несколько ночных охотниц, уже вышедших на улицу, проходили мимо в крикливых нарядах, с лицами, резко оживлёнными краской, и слишком широко раскрытыми глазами, которые пытливо и настойчиво заглядывали мужчинам в лицо.

Но ни одна его не соблазнила.

На этой улице, среди этой толпы, в такой час они были всего лишь жалкой нуждой, перед которой мог задержаться разве кто-нибудь из тех, кто, будучи слишком одинок, слишком торопится; он же легко мог встретить кого-нибудь из деловых знакомых, да и вид у него был превосходный.

Он предпочёл бы пойти в кафе. Но медленная волна толпы подхватила его почти незаметно для него самого и понесла по этой старой, знаменитой улице, где он знал наизусть каждую торговую вывеску. В тёмном небе далеко светились звёзды; свежий воздух время от времени касался его лица колкой лаской, проникавшей внутрь и будившей лёгкую дрожь в тепле тяжёлого пальто, среди тонких летучих женских ароматов. То здесь, то там в толпе возникали, словно внезапные явления, женские головы: тёмные волосы с золотым отливом, белые щёки, озарённые улыбкой; в глазах вспыхивали блики, белые зубы блестели за губами, меж тем как головы томно склонялись, и дрожь, казалось, пробегала по мантильям, вниз по юбкам, до самой мостовой. Ночь была ещё не весенняя, но какая-то весенняя тревога уже проходила в воздухе, как дуновение. Он заметил, что в этом свете старики казались старее, а дети шли, держась за руки родных, с непривычной серьёзностью. По всему было видно, что почти вся толпа пребывала в том же состоянии, в тёплом послеобеденном довольстве, когда забываются заботы и человек уже готов попросить у ночи какого-нибудь удовольствия. Люди прохаживались без определённой цели: ещё немного — и большинство должно было разойтись по клубам или кафе, по театрам или иным местам встреч, чтобы возобновить привычную ночную жизнь — более короткую, более пустую, но, быть может, более острую, чем сама дневная. Лишь небольшим семействам, слишком бедным, чтобы после уличной прогулки позволить себе иные развлечения, предстояло скоро вернуться по домам, лечь спать и занести туда, самим того не сознавая, соблазнительную горечь какого-нибудь образа, мелькнувшего среди толпы и исчезнувшего почти над её головами, в тени большой кареты.

Он брёл куда глаза глядят. Невольно молодость заставляла его иной раз пройти несколько шагов следом за тоненькой, стройной и нарядной женской фигуркой, которая, не замечая толпы, рассекала её под руку с каким-нибудь господином; и это было для него словно страница романа, внезапно раскрывшаяся перед глазами со всем неотразимым обаянием любви. На других женщин он не смотрел. Как почти все молодые люди, родившиеся в бедности и рано вынужденные биться за насущный хлеб, он теперь с особенно болезненной остротой чувствовал зависть к высшим кругам, к которым труд и удача могли приблизить его, но никогда не дали ему ни малейшей непринуждённости с дамой: перед любой из них он терял даже ту скудную уверенность, какой научился в делах. И это тайно точило его.

Мало-помалу им овладевала тоска.

С улицы Кальцайоли он побрёл по другим улицам и наконец очутился на Лунгарно, у Арно. Река не издавала ни звука; в ночи не проходило ни дуновения. Он был недостаточно образован, чтобы мечтать перед старыми мостами, перекинутыми через реку, пока из глубины мрака дальние холмы подымались ещё более густой тенью; зная, что подлинная красота города — в его древности, он ни разу не соблазнился купить путеводитель и предпочитал новые улицы, широкие и белые в опрятности недавнего богатства.

Лунгарно было пустынно.

Прислонившись к парапету, чтобы удобнее закурить сигару, он увидел, как звёзды дрожат в речной воде, будто на большой глубине; потом церковные часы пробили половину девятого.

— Что я здесь делаю? — вдруг спросил он себя.

Он снова подвёл счёт дню и всему этому месяцу: дела шли хорошо, упрекнуть себя он мог только в том, что проиграл сто пятьдесят лир в макао в форлийском клубе, и, по его мнению, самым глупым образом — уже под конец партии. Такое с ним случалось: он знал за собой страсть к игре, хотя и боролся с нею довольно твёрдо; но когда он всё-таки давал себя увлечь, толкало его всегда всё то же тщеславие.

— Уж лучше швырнуть их на женщину! Меньше уйдёт, да и понятнее, за что.

Из большого отеля в свежий вечер пешком вышла группа иностранных господ. Он пошёл следом за ними, чтобы вернуться на более людные улицы и как-нибудь утопить там три оставшихся у него часа. Теперь кровь у него разгорячилась. Одна из дам, под руку с высоким стариком с белыми бакенбардами, даже в ночи светилась золотистыми волосами; вместо мантильи на ней была светлая жакетка, и под нею угадывалась вся мягкая стройность её высокой, тонкой фигуры. Не зная ни слова по-английски, он тем свободнее мог предаваться вымыслам, идя за ними; и потому держался от группы на небольшом расстоянии. Но один господин обернулся, и ему тотчас показалось, что он поступил неосторожно, подойдя слишком близко. Потом он увидел, как белокурая дама повернула голову под фонарём: она была красива, хотя расстояние и не позволяло ему как следует различить её черты.

«Кто знает, сколько миллионов у этих людей, если они из прихоти забавляются нынче тем, что, подобно мне, бродят пешком по улицам! А ведь находятся итальянские господа, которые становятся любовниками таких англичанок, чья роскошь превосходит даже парижскую; но этого никогда не случается ни в Форли, ни в каком-нибудь другом нашем романьольском городе. Надо родиться во Флоренции, в Риме, получить настоящее воспитание, как они, чтобы добраться до подобной удачи. А я — такой же, как все господа в моём городке, я, сын трактирщика. Никто из них не умеет держаться лучше меня или бросать сто лир с большим равнодушием».

— Синьор, — вывел его из задумчивости голос.

Это была женщина; лицо её наполовину скрывал чёрный платок, нависавший над самым лбом: внутри виднелась лишь белёсая бледность, а вся фигура была согнута.

Он остановился.

— Синьор, не хотите пойти со мной?

И голос, и выговор были смиренные; он тотчас решил, что понял.

— Послушаем. Куда?

— Недалеко.

— А кто у вас?

— Девушка.

Слоги у неё чуть дрожали, но он этого не заметил. Пошлость приключения разбудила в нём все инстинкты и привычную ремесленную недоверчивость, между тем как внутри у него нарастало возбуждение; а по пустынной улице, далеко вперёд обозначенной редкими фонарями, безмолвная тень словно вносила тайну.

— А вы кто такая?

— Я из того дома. Идёмте.

Женщина шагнула вперёд. Теперь он разглядел, что она высокого роста, хотя плечи у неё чересчур сгорбились и заставляли держать голову опущенной. Лица её он не мог увидеть; только показалось ему, что в бледном пятне, заключённом платком словно в тёмную раму, выдавался большой тонкий нос. И голос её звучал странно, с непривычными переломами; он не знал, что и думать.

Он догнал её.

— Куда же вы идёте?

— Домой.

Странный вопрос сам просился на язык: он смутно чувствовал, что в этой встрече есть что-то необычное, отличавшее её от всех прочих, какие случались вечерами на известных улицах, когда прохожие начинают редеть.

— Почему вы остановили именно меня? Далеко вы живёте?

— Не очень. Идёмте.

— Девушка хороша?

— Да.

В нём снова шевельнулось сомнение; на этот раз он заступил женщине дорогу:

— А на деле приведёте меня к какой-нибудь безобразной потаскухе: так чаще всего и случается. Будь девушка хороша, как вы говорите, вы не стали бы в такой час искать ей мужчину на улице.

— В первый раз.

— Ну полно!

Та, казалось, не обратила внимания на насмешку в его возгласе.

— Вы приезжий — вот почему.

— Откуда вы знаете?

— Я сразу это заметила: по тому, как вы шли и разглядывали улицу; потом — по выговору. Вы, должно быть, из Болоньи.

— Почти, — возразил он, улыбаясь.

— Ну что ж, пойдёмте.

Они перешли мост Санта-Тринита, но едва очутились на противоположной набережной Арно, как он поспешно снова поравнялся с женщиной. Он не мог понять, почему она хочет идти впереди, вместо того чтобы держаться рядом и, как водится, расхваливать прелести девушки. Таинственный вид женщины, её слова и особенно её тон наводили его на подозрение; но что именно он подозревал, он и сам не мог бы сказать.

— Почему вы так спешите? У меня есть время; я уезжаю только в полночь. Поговорим.

— Что вам угодно? — смиренно спросила она.

— Так это и вправду в первый раз? — переспросил он с прежней язвительностью.

— Вы не верите — я поняла.

Я шла впереди потому, что мы можем встретить кого-нибудь из моих знакомых.

— Её зовут Тина?

Она сказала:

— Сейчас.