Одна женщина — фрагмент

Глава первая

Эрни любовался нескрываемой радостью молодой жены: она то касалась вещей, то окидывала их взглядом, то склонялась к ним — словно большая птица, легко перелетающая от предмета к предмету.

Потом она торжественно остановилась и огляделась.

— Поди, обошлось это в порядочные деньги, — сказала она.

— Обошлось, — ответил Эрни.

Она скосила на него мягкий карий глаз.

— Тебе-то это было по карману, Эрни?

— Не было, — сказал Эрни, угрюмо стоя со скрещёнными на груди руками.

В эту минуту её взгляд упал на карточку, привязанную к кроватной стойке; на ней было написано: «От мистера, миссис и мисс Трапп». Взгляд Рут ласкал кровать, пальцы скользили по гладкому дереву.

— Это на них похоже, — сказала она. — Не какая-нибудь дешёвая дрянь.

— А то, — ответил Эрни. — Уж на них положись. Они люди что надо, они.

Перед зеркалом, стоявшим на комоде, Рут сняла шляпу.

Быть может, она была слишком проста, слишком естественна, слишком близка к земле, чтобы смутиться в этот высший миг женской жизни. Во всяком случае, она была слишком сторожка, чтобы это выказать.

— У богатых нынче две маленькие кроватки ставят бок о бок, — сказала она: это она знала по своей службе горничной. — По мне, так это не ладно. Только других судить не след. — И, медленно приглаживая волосы, прибавила: — Я бы себя и замужней как следует не почуяла, кабы не справная кровать на двоих.

Эрни спустил штору.

Затем он размеренным шагом двинулся на свою молодую жену, и глаза у него были неумолимы. Вдруг она повернулась и встретила его быстрой, прелестной улыбкой; маска упала, и она открылась ему в нежданном сиянии луны, долго скрытой и наконец явившей свою красоту. Она положила руки ему на плечи, отдаваясь ему совершенно. Он медленно сомкнул вокруг неё руки; и, закрыв глаза, долго не отрывался от её губ с медлительной, жадной страстью пчелы, целиком ушедшей в своё питьё и пьющей вволю в кельном уединении колокольчика наперстянки.

— Вот теперь ты замужем как следует, — сказал он. — И от этого тебе не отвертеться — никаким манером.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГУСТЕЮЩИЕ СУМЕРКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПРИЮТ

Доктор Трапп из Бичборна, как его все называли, — мистер Трапп, если быть точным в титуле, — был человек и впрямь великий.

Отец его держал книжную лавку в Торки; и сам он никогда не утратил лучших свойств той среды, из которой вышел. Он был прост и вместе с тем необычайно проницателен. Наука не притупила в нём тонкого чутья, которое наполовину скрывалось за его резковатыми манерами. Более того, он доверял этому чутью — быть может, сам того не сознавая, — как мало кто из людей его профессии; и оно редко его обманывало. В ранней молодости его цельность, крепкий здравый смысл и деятельный идеализм снискали ему любовь девушки редкого благородства: она могла бы выйти замуж за одного из лучших людей своего, неизбежно условного, круга. Позднее Эвелин Трапп нередко забавляла отца и досаждала матери, уверяя, что куда больше гордится званием жены мистера Траппа из Бичборна, нежели тем, что прежде была мисс Морей из Поула. И основания у неё были. Её муж уже не был тем провинциальным врачом, при имени которого местное дворянство презрительно морщилось. Он стал «Траппом из Бичборна»; слава его — тихо, правда, — разошлась из Суссекса по всей Англии и дальше, за её пределы. И если можно было спорить, что именно создало другое — мистер Трапп Бичборн или Бичборн мистера Траппа, — то не подлежало сомнению, что рост города и его заслуженная известность как лечебного курорта совпали с годами жизни Траппа в нём.

Во всяком случае, дальнейшее оправдало смелость и своеобразие молодого хирурга, выбравшего это место для борьбы всей своей жизни. В самом деле, останься он в Лондоне, он, несомненно, никогда не довёл бы до конца того дела, которое сумел совершить в городе, опоясанном южными холмами и омываемом Северными морями. А дело это было немалым вкладом в благо рода человеческого. Мистер Трапп был одним из зачинателей планомерного наступления на едва ли не самого смертоносного и упорного врага, грозящего владычеству Человека, — на туберкулёзную палочку. И верный выбор опорного пункта, откуда он повёл своё наступление, немало содействовал его успеху.

Кроме того, он принадлежал к числу тех людей, которые в последние годы девятнадцатого века и первые годы нынешнего столетия задались целью остановить волну роскоши, по его убеждению размягчавшую хребет молодого поколения. И те благотворные встряски, которыми он создал себе имя и которым был обязан, по крайней мере, частью своих побед, происходили не от внезапных вспышек раздражительности, а из продуманной философии.

Ибо мистер Трапп, при всём своём добром сердце, никогда не забывал, что Человек, со всеми его устремлениями к небесам, лишь вчера перестал быть животным и всё ещё стоит у края трясины, из которой только что выкарабкался, по самые скакательные суставы в грязи, а с косматых боков его ещё стекает слизь.

— Не надо ему сочувствия, — говорил он порою изумлённому отцу. — Ему нужна Большая Дубина… Перестаньте выдавать ему деньги. Он скоро поправится. Нужда — лучший доктор… Уберите от неё мать. Матери создают половину всех больных… Пусть она встаёт рано поутру и подаёт кухонной служанке чай в постель. Та, во всяком случае, полезный член общества.

Он видел — или полагал, что видит, — как его страна на глазах у него впадает в водяночное оцепенение, и только потому, что не находится никого, кто разбудил бы её пинком; от этого зрелища ему было тошно и страшно.

Часто по вечерам, после дневной работы, выезжая верхом с дочерью, он на минуту останавливался у флагштока на Бо-Нэ и глядел к северо-востоку через пустыню моря, тусклую или сияющую у его ног.

— Слышишь, Бесс, как он рычит? — спросил он однажды свою спутницу.

— Кто?

— Зверь.

Бесс знала это отцовское страшилище и знала, о чём толкуют кругом.

— Зверь — это Германия? — спросила она.

Отец покачал головой.

— Один из них, — отвечал он. — Где есть Человек, там есть и Зверь, — помни это, когда будешь замужем, моя милая. И он всегда либо спит, набив брюхо, либо рыщет голодный. Наш Зверь теперь спит: брюхо полное. А их, — он кивнул за море, — выслеживает добычу.

Мистеру Пиготту он доверительно высказал своё убеждение: Англию может спасти только одно.

— Что же? — спросил старый учитель.

— Кровавая война, — ответил мистер Трапп.

То же самое говорили многие; но среди них мало было людей его ума, и ни одного — с его радикальными взглядами.

Какова его собственная доля в борьбе с гнилью, которая, по его убеждению, грозила разъесть страну, любимую им так глубоко и так взыскательно, — это было ему ясно. Дело его и его коллег состояло в том, чтобы дать нации здоровье, из которого вырастает характер, так же как дело школьного учителя — дать ей характер, из которого вырастает здоровье. И за свой участок воспитания нации он взялся со всей решимостью: Солнце, Море и Воздух были помощниками, которым он доверял.

Давний его замысел, выношенный целой жизнью, — устроить пансион на вольном воздухе, где под его непосредственным наблюдением находились бы дети без матерей и жёны без мужей, — с каждым уходившим годом всё настойчивее требовал воплощения. Но лишь когда двадцатый век уже набрал силу, сложились все условия, при которых можно было без риска пустить его в жизнь.

Случай представился ему, когда на его пути оказались полковник Льюкнор, вышедший в отставку после службы в Сенди, и его жена.

Рейчел Льюкнор взялась за план старого хирурга с отвагой, яростной и всё же осторожной, какая была у неё в крови.

Вот он, случай, посланный небом. Именно так она осуществит давнюю мечту и заработает деньги, чтобы отдать своего внука Тоби в Итон, вслед за его отцом и дедом.

Как большинство военных семей, Льюкноры были бедны. Всю свою служебную жизнь всё, что могли бы приберечь к старости, они вкладывали в образование сына: урезали себя во всём, лишь бы отдать юного Джока в ту школу, где учился его отец, а потом дать ему начать службу в отцовском полку. Поэтому, выйдя в отставку, они жили почти на одной лишь скудной пенсии. Вопрос о том, где взять капитал на покупку участка и постройку пансиона, был самой неотложной из первых трудностей, обступивших миссис Льюкнор.

Мистер Трапп откровенно сказал, что может дать деньги взаймы и, если без этого нельзя будет обойтись, даст; однако ясно дал понять, что предпочёл бы к этому не прибегать. Он и сам определял сына Джо в полк Молотобойцев и, подобно всем штатским тех лет, преувеличивал расходы армейского офицера. К тому же он твёрдо решил: когда придёт время и явится человек, Бесс выйдет замуж за того, кого пожелает, и деньги не должны будут ей помешать.

К счастью, задача миссис Льюкнор разрешилась сама собой, словно чудом.

У Алфа Каспара, чей гараж помещался в Гоффсе, у подножия Старого города, и который, невзирая на бесконечные протесты миссис Трапп и Бесс, всё ещё возил мистера Траппа — старый хирург упорно не желал заводить собственного автомобиля, — с самого начала обнаружился к замыслу приюта интерес почти неприлично жадный. Ещё в самые первые дни, когда мистер Трапп и миссис Льюкнор, проезжая через Парадайс, буковую рощу на склоне между Старым городом и Мидсом, обсуждали это дело по дороге к предполагаемому участку в Кау-Гэп, он сидел за рулём, так ладя с мотором, чтобы тот шёл как можно тише; голова его была вывернута назад, и большое левое ухо тянулось к пассажирам в кузове, будто хотело слизнуть каждое слово, пролетавшее между ними.

Позднее, когда уже было решено взяться за предприятие, он однажды сказал мистеру Траппу самым своим оживлённым тоном:

— Должно быть выгодное дело, сэр, раз уж за ним стоите вы.

Старый хирург проницательно взглянул на шофёра сквозь пенсне.

— Если тебе вздумается вложить туда тысячи три фунтов, Альфред, себе не повредишь, — сказал он.

Алф по-своему, быстрым птичьим движением, спрятал глаза под веками и хихикнул.

— Три тысячи фунтов! — сказал он. — У меня!..

Несколько дней спустя, когда мистер Трапп заехал на крошечную виллу полковника в Мидсе, миссис Льюкнор выбежала ему навстречу с девичьим нетерпением.

Она получила от конторы поверенных Моргана и Эванса, что на Терминус-роуд, предложение внести от имени клиента требуемую сумму под обеспечение первой закладной.

— Это чудо! — воскликнула она; глаза её сверкали, как самоцветы.

— Или надувательство! — сказал сзади полковник. — Вы что-нибудь знаете об этой фирме, Трапп?

— Я знаю их и обращаюсь к ним с тех пор, как здесь поселился, — ответил старый хирург. — Они стары, как сам Бичборн, а то и постарше. Вообще-то фирма льюисская, и контора у них там есть до сих пор. Но когда центр влияния сместился на восток, они сместились вместе с ним.

— Они не пишут, кто их клиент, — заметил полковник.

— Спрошу у них, — ответил тот.

В тот же день после полудня он поехал на Терминус-роуд и, оставив Алфа ждать в автомобиле, вошёл в контору.

Они с мистером Морганом были старые друзья, и обоих с полным правом можно было причислить к основателям современного Бичборна.

— Кто ваш клиент? — спросил мистер Трапп, ворчливо, но с усмешкой. — Выкладывайте!

Мистер Морган покачал гладкой седой головой; у рта и в глазах у него таились смешинка и тайна.

— Желает не открывать своего имени, — сказал он. — Мы уполномочены действовать от его лица.

Он неторопливо подошёл к окну и выглянул, привстав на носки, чтобы видеть поверх ширмы, заслонявшей нижнюю половину стекла.

Увиденное, казалось, позабавило его; и эта весёлость, в свой черёд, словно передалась мистеру Траппу.

— Человек он основательный? — спросил хирург.

— Скала, — донёсся от окна голос.

Собеседник, по-видимому, остался удовлетворён; договор тотчас подписали, и миссис Льюкнор приобрела свой участок.

Для приюта Коу-Гэп был местом как нельзя более подходящим.

Он словно вырезан в боку Бо-Нэ; заросший дроком холм охватывает его огромным зелёным валом и укрывает от господствующих зюйд-вестовых бурь. Врезанный в величавую кручу, которая завершает длинную гряду Южных Даунсов и выдаётся в море подобием спящего льва, положившего голову на лапы, Коу-Гэп разворачивается к морю и восходящему солнцу широким зелёным склоном. Круча здесь совсем невысока; к берегу, усыпанному кусками мела, легко спуститься сверху, и покой его редко нарушают застрельщики из той великой армии, что заполняет пески вдоль набережной — к Редуту и далёким Крамблзам. Отрог холма отгораживает Коу-Гэп от аристократического квартала города, известного под именем Мидс: тот покрывает восточные предгорья Бо-Нэ виллами в садах и внезапно обрывается у нижнего конца Герцогской дороги, плавными дугами взбирающейся на мыс.

В этой уединённой лощине, что на заре встречает солнце, в сумерках долго удерживает тени и целый день пестреет крыльями пролетающих морских птиц, после многих месяцев проволочек и препон, победоносно преодолённых, миссис Льюкнор начала возводить свой дом из кирпича и раствора — той весной, когда Рут и Эрни Каспар вдвоём принялись строить будущее в материале более долговечном.

Дом — длинный и низкий, с балконами, широкими, как улицы, и окнами, прорезанными повсюду, чтобы ловить свет, — ряд за рядом поднимался из дёрна на краю кручи. Его строили всё лето и ещё часть осени. Белый, под красной кровлей, без затей и всё-таки живописный, он мог бы сойти за пост береговой стражи, но был не им. В нём чувствовалось сродство с кручами, на которых он стоял, и с зелёными Даунсами, в чьём кольце был заключён; он казался законным обитателем большой лощины, где, если не считать двух стоек футбольных ворот под крутым склоном холма позади, только он один свидетельствовал о близости человека.

Мистер Трапп следил за постепенным воплощением мечты всей жизни с самозабвенным довольством ребёнка, который смотрит, как из деревянных кубиков складывается дом. И не он один.

Теперь, когда после рабочего дня Альф — а это бывало часто — отвозил хозяина в Коу-Гэп посмотреть, как идёт работа, он и сам выходил и принимался шарить да выведывать среди стен-остовов и сырых черновых проходов; глаза у него были остры, а вопросы, задаваемые шёпотом рабочим, мастеру и даже архитектору, ещё острее. Каждое воскресенье перед церковной службой он торопливо пересекал поле для гольфа: карабкался по приставным лестницам, ходил по шатким подмосткам и шествовал с хозяйским видом и неимоверным форсом по террасам только что разбитых садов, лежавших бурыми заплатами на зелёном стёганом одеяле лощины.

Однажды, в один из таких воскресных обходов, он взобрался на холм позади стройки, чтобы окинуть здание взглядом с высоты.

В сияющее осеннее утро он поднимался среди вспархивавших луговых чеканов и блестящих нитей бабьего лета и почти добрался до гребня.

Он был потерян для мира и для красоты, щедро расточенной вокруг; глаза его, словно ставнями, были закрыты от тихих намёков беспредельного; сердце — от явленной прелести Земли, нагой и округлотелой, меж тем как в тёмной темнице собственного «я» он крутил колесо своих букашечьих замыслов.

Вдруг прямо перед ним из густого куста дрока вынырнула непокрытая голова на голой, без воротника, жилистой шее.

— Кто идёт?

Глава вторая

— Кто это был, Эрни?

— Альф!

— фыркнул он.

ГЛАВА II

КАУ-ГЭП

Глава пятая

Да.