Питт и Фокс — фрагмент

Фокс рано принялся рассказывать о себе необыкновенные вещи. Он выставлял себя героем собственных выдумок, которые называл сказками; но сказочного в них не было ничего, кроме полной невозможности: все они брались из самого близкого обихода и лишь рассказывались таким голосом, каким надлежало нагонять ужас. Долговязый сероглазый Питт слушал их скучающим взглядом, а когда Фокс умолкал, ровным голосом сообщал: с ним случалось нечто подобное, только всё было наоборот; от врагов своих он не нападением спасался, а прятался — прижимался к забору и стоял не шевелясь, так что его принимали за деревянный столб. Если под ногами брата трещали самые толстые мостовые балки, то Питту довольно было соломинки, чтобы уйти от преследователей по воде. Среди этих преследователей неизменно оказывались его ближайшие родные, его собственные родители. Господин Синтруп шёл во главе, а госпожа Синтруп, мать Питта, грелась на солнце у входа в пещеру и не двигалась с места, так что он не мог миновать её и скрыться раз и навсегда. Если Фокс под конец своих рассказов становился королём, то Питт в конце концов исчезал вовсе и сам не знал, куда девался. В такие минуты Фокс упивался ощущением своей воображаемой силы. А господин Синтруп говорил: «Из тебя выйдет большой человек! А тебе, Питт, только и остаётся, что сразу велеть себя похоронить». Тогда Питт незаметно доставал карманную книжечку, отыскивал нужную страницу и проводил карандашом черту. Отец и мать всегда говорили одно и то же, и он вёл об этом нечто вроде статистики.

Господин Синтруп был деятельным и уважаемым фабрикантом в маленьком городке. Обычно он являлся в контору точно с ударом часов и рявкал своим служащим добродушное «доброе утро». Лишь изредка случалось, что он подольше залеживался в постели, ибо время от времени любил, как сам выражался, «добрую каплю». Когда к нему поступал новый ученик, он ставил его перед собой, пронзал взглядом и произносил страшно угрожающим тоном: «Мальчишка, мальчишка, я тебе скажу!..» В сущности же он был добродушен и легко трогался.

Фокс чувствовал себя превосходно; с прислугой он держался так, будто в доме был чем-то вроде кронпринца; мать была у него в полной власти: она баловала его и во всём исполняла его волю, тем охотнее, что Питт не требовал своей доли: тот никогда ни о чём не просил и с неизменным «спасибо» принимал всё, что ни давали, — хорошее ли, пустяковое ли. Питт же казался замкнутым, несколько дерзким сиротой — из тех, что и за долгие годы не обживаются по-настоящему в доме приёмных родителей. Имена ближайших родных он путал. Порой ему надо было сперва припомнить, где столовая, а где гостиная. И в школе он оставался таким же чужим. С товарищами он говорил чуть свысока, с иронией — то тонко, то грубо, как находил уместным. Настоящей дружбы он не знал. Он от этого страдал, но ничего не мог изменить. Однажды он сблизился с двоюродной сестрой, своей ровесницей; но девочка стала до того чувствительна, что ему казалось, будто они играют в театр; и когда как-то раз она, по обыкновению, пришла его навестить, дверь оказалась заперта, а он крикнул ей через замочную скважину, что между ними всё кончено и что он никогда больше не желает её видеть. Когда же позднее ему случилось увидеть чьё-то лицо с трагически устремлённым на него взглядом, ему пришлось сперва припомнить, кто это. — Фокс водил дружбу с девочками, которые были много моложе его; он высмеивал мальчиков, гулявших с ровесницами или с девочками постарше: в этом же нет никакого смысла! На них ведь всё равно потом не женишься! Мужчина ведь всегда должен быть старше женщины! — При всех этих солидных основаниях он, однако, довольно часто переносил свою любовь с одной на другую. —

Над его кроватью красовалась печатная фигура атлета; мускулы он обвёл чернилами и сделал покрепче. Над дверью висел большой картонный щит: на нём он синим и красным карандашом вывел собственную монограмму — исполинскими буквами. А на стене за письменным столом стояла та самая меловая копия в натуральную величину, которую предпринял один дядюшка-самоучка, сняв её с маленького портрета, изображавшего Фокса в первые годы жизни. — Я уже тогда весил пятьдесят фунтов! — сказал он приятелю, пришедшему к нему в гости. — А мускулы! — прибавил он и взглянул на рисунок, где рук, собственно, почти вовсе не было видно. Но, быстро овладев собой, сказал: — Там наверху можешь искать их хоть сто лет — не найдёшь; а у меня они уже тогда были, это вернее верного!

Среди товарищей Фокс задавал тон; вокруг него держался целый штаб, привыкший слушаться его слова.

Питту всякий шум был ненавистен. Окна он большей частью держал закрытыми, а дома почти всегда ходил в войлочных туфлях. Настоящей своей комнаты у него не было: он всё переселялся с места на место. Стоило ему только начать чувствовать себя уютно, как ему уже чудилось какое-нибудь неудобство. Тогда госпожа Зинтруп ровным голосом приказывала служанке перенести его постель куда-нибудь в другое место; большое зеркало он всякий раз сам переносил из одной комнаты в другую. Он любил садиться перед ним, смотреть в него, забывать обо всём и вовсе ничего не думать. Вот какими должны быть люди! Совсем тихими, безмолвными, только как призраки! В действительности же все они были так шумны и резки, из каждого чувства делали множество слов, совсем как актёры на сцене. Порою он и сам казался себе актёром, особенно когда приходил в волнение, что случалось нечасто. Тогда он вдруг слышал собственную речь, и всё сразу представлялось ему пустым и глупым. Между тем он и сам обладал даром говорить как бы из чужой души, подражать человеку во всех его проявлениях. Но об этом никто не знал; и он испытывал к себе настоящую ненависть, когда, оставшись один, иной раз давал волю этим подражаниям, потому что тогда казалось, будто ко всему, что он сам делал и говорил, пристал какой-то особый привкус.

Фокс не пропускал в театре ни одного спектакля для школьников и дома старался всё воспроизвести, причём ему было решительно всё равно, кто, быть может, его слушает. —

Каждый год семья Синтрупов уезжала на несколько недель на воды. Госпожа Синтруп страдала недугом. Но так как он покуда не причинял ей особых неудобств, она обыкновенно говорила: человек ведь всё равно когда-нибудь умрёт; случится это немного раньше или немного позже — в сущности, одно и то же. Портниха являлась за несколько недель до отъезда и, снимая мерки, юрко вилась вокруг госпожи Синтруп, пока та не замечала:

— Ну, будет уж, перестаньте; вещи, пожалуй, и сами собой сядут.

Единственный, кто мог позволить себе во всякое время оставаться таким, каков он есть, был сам господин Синтруп: его безукоризненный «габитус», как он выражался, его глянцевито-блестящая жёсткая шляпа и огненно-красные перчатки выдавали его повсюду ещё издали.

На водах Питт жил точь-в-точь как дома; его нимало не заботило, опоздал ли он к обеду: точно он был совсем один, он трусил через зал и вглядывался людям в лица, словно хотел решить, не его ли это родители.

— Питт! Ведь тебя скоро конфирмуют, через несколько лет ты выйдешь из школы! — говорил господин Зинтруп. — Вот как едят суп!

Он изящно брал ложку и держал локти прижатыми к туловищу. Госпожа Зинтруп, чей бюст почти касался тарелки, машинально прибавляла:

— На что же человеку родители, если он не хочет на них равняться?

И при этом у неё хватало присутствия духа не облизнуть ложку снизу, как она охотно делала дома. Фокс в такие минуты сидел на стуле прямо, точно по команде. Волосы гладко липли у него к вискам, красный полушёлковый галстук блестел, как его щёки. Он сознавал себя сыном богатого фабриканта и понимал, чем обязан свету. Того единственного человека, с которым здоровался Питт, — швейцара, — он не замечал: Фокс никогда не здоровался с прислугой; зато охотно держался поближе к тем посторонним, которые привлекали его внимание притязательными манерами. Он умел завязывать знакомства, и людям было забавно как будто всерьёз принимать этого полувзрослого, толстого и, в сущности, добродушного мальчика, обходясь с ним почти как со взрослым. Возвращаясь домой из таких поездок, он всякий раз казался чуточку твёрже и зрелее. Потом он писал множество писем барышням, с которыми успел познакомиться и на одной из которых — то на той, то на другой — намеревался со временем жениться; Питт же находил их всех до единой скучными или некрасивыми.

Сам Питт однажды тоже завёл более близкую дружбу, долго перед тем колеблясь, следует ли. Уже за несколько дней до отъезда барышня таинственно говорила о подарке на память. Питту стало любопытно, и в день отъезда она вручила ему большой венок, который сплела вместе с семейной компаньонкой. Питт тайком подарил его швейцару. Позднее он получил настоящее любовное письмо и ответил на него на четырёх страницах, но так, что от каждого слова выписывал только самую первую букву, и всё вместе походило на беспорядочную азбуку. На том эта история и кончилась.

Фокс и дома продолжал трудиться над своим развитием. Когда к отцу приходили к обеду друзья, он неизменно прислушивался к разговору; память у него была хорошая, многое удерживалось в ней, и позднее он повторял услышанное перед другими как плод собственного ума. Так ему и в самом деле удавалось внушить людям веру в свою раннюю зрелость — после того как в первую минуту они над ним смеялись. Такой смех он обыкновенно встречал серьёзным, сожалительным взглядом.

Он ни с кем не портил отношений, даже с теми, кто был ему неприятен. Сколько раз случалось, что господин Зинтруп самым злоязычным образом отзывался о каком-нибудь человеке; а если Фокс в тот же день после обеда сопровождал его по улице, господин Зинтруп мог обратиться к тому самому господину с величайшей сердечностью, крепко пожать ему руку и расстаться с ним с видимым сожалением.

— Светская ловкость, мой милый Фокс, светская ловкость нужна человеку; без неё в жизни не обойдёшься! Этот малый отлично знает, что я о нём думаю; и я отлично знаю, что этот малый думает обо мне. Одной рукой держишь крепче кошелёк, другой приветливо машешь, — иначе уж не бывает!

Фокс ревностно подражал отцу; и когда тот бывал вынужден пускаться в дальние поездки, — чего Фокс пока ещё не мог, — он в возмещение иной раз отправлялся на вокзал, дожидался, пока подойдёт большой скорый поезд, стоявший всего несколько минут, взбирался в вагон, несколько мгновений смотрел из окна первого класса с серьёзным, привлекающим внимание видом, потом снова сходил и, засунув руки в карманы брюк, с устало-значительным лицом расхаживал по перрону взад и вперёд.

Фокс был ленив. Зато он был самого высокого мнения о себе и о своём будущем и часто говорил, что ещё в школе обойдёт Питта. Но необыкновенная уверенность в себе избавляла его от всякого собственного старания: он полагал, что всё как-нибудь сделается само собой. Так и вышло, что Питт, который тоже не утруждал себя, всё же всегда оставался впереди.

Питт шёл своим путём точно так же, как ходил по улице или дома: тихо, без уловимого ритма. Ни во что он по-настоящему не вникал, ни к чему не питал ни расположения, ни неприязни; школьные задания выполнял без спешки, без жара, не играючи, но и не рассеянно, — так, что учителя говорили: «Нет в нём ни стержня, ни силы!» Случалось, его наказывали без вины. Если потом случайно выяснялось, что он невиновен, и его с удивлением спрашивали, почему же он не заявил об этом с самого начала, он, бывало, отвечал: «Да ведь всё равно!» Если же подозрение насчёт него имело основания, но только попадало мимо цели, он сам всё разъяснял — с наставительной откровенностью, граничившей с нахальством, словно был третьим лицом: посторонним, непричастным, стоящим над делом; и, как сказал однажды один учитель, не хватало только, чтобы он говорил о самом себе в третьем лице: «он». Его считали холодным и высокомерным. Сам он не находил в себе ни того, ни другого. Ему казалось, будто здесь, дома и в школе, он живёт какой-то сонной жизнью и всё должно перемениться, едва он выйдет в мир. В том, что он не был близок с родителями, виноваты были родители; в том, что у него не было друзей, — те, из кого приходилось выбирать. Он бойко и складно разбирал все их недостатки и слабости и говорил о них, как говорят об отдельных предметах коллекции.

Между тем близился его выпускной экзамен, а вместе с ним и вопрос о профессии. Этот вопрос был ему совершенно безразличен и казался очень скучным. Он был уверен, что справится с любой профессией, а кем становится человек — ведь всё равно решает случай. Одно лишь было решено, и то в самом общем виде: университет; так он быстрее всего выберется из этой пустой и безрадостной домашней жизни.

— Не хочешь ли пойти в медики? — сказал господин Синтруп.

— О да, отчего же?

— Но, по-моему, у тебя нет ни малейшего призвания к медицине.

— Тогда я могу стать кем-нибудь другим.

Такие ответы доводили отца до отчаяния.

— Что за дух в тебя вселился! Неужели в тебе нет ни следа честолюбия?

Питт покачал головой.

— Я просто отдам тебя учиться ремеслу!

— Хорошо, я на всё согласен!

К нему нельзя было подступиться ни с какой стороны.

С ожесточением господин Синтруп сжал ему вслед кулак, увидев, как в первый экзаменационный день тот, чуть сгорбившись, идёт в школу. Питт остановился, пристально посмотрел на отца, стоявшего за стеклом, и что-то крикнул. Господину Синтрупу послышалась неслыханная, безмерная дерзость, и он решительно распахнул окно.

— Ах, это ты, — сухо сказал Питт и поплёлся дальше.

В следующие дни по дому бродило то глухое настроение, какое рождается в ожидании зреющей сумрачной участи; Питт ведь выглядел вовсе не радостно. Одна лишь госпожа Синтруп говорила о несчастье с самым благодушным спокойствием: в сущности, совершенно всё равно, пробудет ли Питт в школе ещё год или нет; она вообще не любит перемен, а если ему теперь придётся уехать, это, право, выйдет довольно внезапно.

Все были удивлены, когда пришло известие: Питт выдержал экзамен в числе лучших. Тётушки явились для обозрения и поздравлений, а у госпожи Синтруп тотчас расстроился желудок.

Фокс был порядком разочарован. Теперь ему оставалась одна надежда: скоро догнать Питта, а потом в университете его перегнать. Фокс уже давно знал, кем хочет стать: государственным чиновником; какого именно рода — это ещё не было решено.

Когда первая большая радость улеглась, господин Синтруп снова принялся за свои вопросы. И Питт, рассудив, что теперь надо же что-то делать, объявил: он хочет стать юристом, это единственная профессия, к которой он пригоден. И так как он повторил это громким голосом несколько раз, господин Синтруп, поначалу несколько недоверчивый, ему поверил. Фокс же решил: он только за мной повторяет.

Теперь и вправду настал срок, которого Питт так ждал, и всё же радости он, в сущности, не чувствовал.

Покидая гимназию с сознанием, что ему уже никогда не придётся переступать её порог, он говорил себе: когда-нибудь, через много лет, эта минута, быть может, покажется мне одной из счастливейших в моей жизни.

Счастлив ли я сейчас?

Я чувствую себя ровно так же, как прежде.

Но радость ещё придёт потом, когда я уже совсем уйду отсюда.

Глава вторая.