Примирение — фрагмент

Не впервые в этот самый час разыгрывалась маленькая война взглядов, ожидания и подглядываний. Жилица бельэтажа, поджидая жениха, убедила себя, что барышня со второго этажа, с которой она никогда не была особенно близка, пытается вмешаться в её сердечные дела; и делала ли та это из нескромного любопытства, из охоты рассердить её или со злым намерением привлечь внимание жениха, — во всяком случае эта печальная игра задевала Паолину и будила в её душе глухое желчное волнение, первые признаки мучительной ревности. Это та болезнь, которая, сильнее или слабее, всегда терзает женщину, если она, как Паолина Грим***, жила в полной отрешённости от всего, что зовётся светом; если, при живой натуре, в одиночестве всё облекала в поэзию и не получила иного воспитания, кроме того, какое дал ей превосходный отец, не знавший женского сердца, — а ведь только мать умеет смягчать впечатления, падающие на это сердце.

Паолина Грим*** не растратила цвет своих чувств на пустые, ни к чему не ведущие увлечения; она любила своего жениха любовью, в которой были страх, тоска и лихорадка, — от такой у скупца, простёртого перед сокровищем, волосы встают дыбом.

Жених неизменно являлся в обычный час, поднимал глаза к окну Паолины, улыбался, кланялся, даже не замечая, что этажом выше другая женская головка выставляет напоказ прелесть своих очертаний; входил, в два прыжка взбегал по лестнице и чувствовал себя счастливым от ласкового пожатия руки своей кроткой возлюбленной. Оказавшись рядом с ним, Паолина Грим*** тотчас забывала происшествие у окна, но наутро, в трагический час ожидания, снова возвращалась к нему мыслью.

В тот день, когда мы видим её с белокурыми косами, растрёпанными в зубчиках кружева, доведённую до крайнего отчаяния, казалось и в самом деле, что дерзкая соседка уже не довольствуется тем, что украдкой показывается ей назло, а намерена непременно попасться на глаза: она далеко высунулась за подоконник и взмахивала большим веером, который привлёк бы к себе самый равнодушный в мире взгляд.

Веер сделался для Паолины Грим*** настоящим страшилищем. Конечно, адвокат Дзаэли взглянет наверх, учтиво приподнимет шляпу перед Чечилией Риготти, с которой был знаком, встретив её раз или два в доме Грим***, — и сердце Паолины заранее чуяло огромную боль от этого поклона, сам по себе совершенно невинного, но всё же способного польстить тщеславию этой несносной Чечилии Риготти.

Веер всё трепетал наверху, на воздухе, над белокурой головкой, в которой ревел вулкан; и, довершая муку, прямой, серебристый, шумный смех лился Паолине в уши, так что ей хотелось громко разрыдаться.

Когда адвокат Дзаэли, красивый молодой человек, серьёзный, спокойный, лет двадцати шести или двадцати семи, вышел из-под портика и взглянул наверх, Паолине захотелось захлопнуть окно, чтобы не видеть поклона, который сейчас полетит туда, но она не смогла исполнить своего решения. Неподвижно смотрела она и увидела приветливую улыбку адвоката Дзаэли, увидела дружеский знак, обращённый к ней; потом увидела, как его взгляд поднялся ещё на метр, как рука потянулась к шляпе, и… покойной ночи! поклон достался вееру. Паолина Грим*** опустилась на стул.

— Скажу Дзаэли, что Чечилия Риготти отнимает у меня покой, — прошептала она с негодованием. — Таких женщин я ещё не знала! И если мне в жизни придётся встречать подобных, я чувствую… я умру от ревности. Дзаэли честен… разве я сомневаюсь в нём?.. Нет! Меня возмущает бесстыдство Чечилии; это её я ненавижу…

Между тем она ждала, что дверь вот-вот отворится, и старалась придать лицу спокойное выражение.

— Что же Дзаэли? Он должен быть здесь!

Она поднялась.

— Это служанка не слышала звонка… пойду сама. Нет, нет, он здесь… ну? что делает Дзаэли?..

Но, по правде сказать, никто не появлялся. Она подождала с полминуты и бросилась к двери, прошла две комнаты, отворила входную дверь.

Бедная Паолина! Адвокат Дзаэли, со шляпой в руке, в самой учтивой позе, разговаривал с синьориной Риготти; та, облокотившись на перила лестницы четырьмя или пятью ступенями выше, с большой непринуждённостью приветствовала подругу и продолжала речь: её котёнок каждый день убегал из коридорного окна погулять внизу; она из-за этого очень тревожилась, потому что котёнок белый-белый, без единого чёрного волоска, — редкость, и ей вовсе не хотелось его потерять; она благодарила господина адвоката, который своей тоненькой тростью препроводил его обратно в овчарню…

И в самом деле, сокровище котёнок трусил к своей хозяйке, а адвокат кончиком трости ласково касался его хвоста, чтобы тот поскорее взбежал наверх.

Паолина Грим***, бледная до жалости, растерянным взглядом охватила эту домашнюю сценку, которая в её глазах принимала оттенок уловки и величайшей опасности.

Адвокат тотчас приблизился к двери дома Грим***, и в мыслях не держа, что совершил какую-нибудь неловкость; и лишь минут через пять после того, как сел рядом со своей возлюбленной, заметил в ней тень печали, застилавшую её прекрасный голубой взор.

— Что с тобой, Паолина?

— Ничего.

— Как ничего? Ты грустна, руки у тебя холодные… посмотри на меня. Где твой брат?

— Тонино в другой комнате.

— Папенька здоров?

— Совершенно.

— А ты?..

— Совершенно здорова.

— Тебе есть что-нибудь мне рассказать?

— Не знаю, Заэли, не знаю… ах, прошу тебя, не смотри на меня так! Я ведь говорю тебе: ничего нет!

— Девочка, девочка! — сказал адвокат, разглядывая её и грозя ей пальцем. — Смотри, не делай из меня постороннего! Ты знаешь, я живу тобою; и если не вижу тебя спокойной, сам теряю покой…

Паолина улыбалась, лицо её розовело; она словно оживала под тихим и благим веянием искренней любви. Признаться в муках ревности она не могла без стыда; отрицать же, что она перенесла приступ желчи, налёт тоски, казалось ей неблагодарностью и обидой для сердца, которое о ней заботилось; к тому же она чувствовала потребность дать себе волю, хоть как-нибудь отомстить Чечилии Риготти.

— Хочешь знать? — сказала она решительно. — Я сердита.

— Сердита, Паолина? Вот как! И не скажешь, на кого?

— На всех тех, кто, стоя очень низко, воображает шумом и выкриками перещеголять порядочных людей; кто, почти без воспитания, важничает; кто, по уши в долгах, выставляет напоказ наряды, будто знатные господа; кто… кто…

— О, да это настоящая обвинительная речь против выскочек.

— Терпеть не могу! — продолжала Паолина. — Я выросла за работой, одевалась так скромно, что… я не жалуюсь, но папенька не слишком-то являл щедрость по отношению ко мне! У меня не было ни одного развлечения… а эта… — она взглянула в потолок, — эта играет целый день, дома занашивает дорогие платья, разъезжает то в театры, то на празднества! Я говорю о Чечилии Риготти, — заключила она серьёзно, немного задыхаясь, но с облегчённой душой.

И она посмотрела адвокату в лицо, желая прочесть в нём впечатление, произведённое именем соседки.

— Тебя это задевает? Но я таких вещей не замечаю или, самое большее, сожалею о них, — сказал адвокат, занятый тем, что прикалывал цветок к косам Паолины. — Что тебе за дело, как госпожа Риготти поступает, куда ездит, что тратит и какие толки вызывает! Оставь эти толки тем, у кого досуга в избытке.

— Но… это правда. Только она так близко от меня.

— Считай, что её нет.

— Но я поневоле её вижу.

— Не думай о ней.

— Мать у неё добрая-предобрая! Мне её жаль.

— Это бедные люди!.. Цветочный стебелёк не рвёт тебе волосы?

— Нет. Подумай только: отец её в таком затруднительном положении.

— Тем хуже для него.

— А дочь словно и не замечает…

— Тем хуже для неё.

— Она тщеславна до невозможности! Воображает себя красавицей, а ведь совсем не красавица… Скажи, Заэли, разве Чечилия Риготти хороша собой?..

— Ничуть!

В порыве счастья только чудом Паолина не произвела скандала: сердце внушало ей не что иное, как броситься на шею своему жениху.

Раздался выстрел.

Доктор Грим***, сидевший за столом с двумя своими детьми, вскочил, подбежал к окну; по обе стороны от него стали Паолина и Тонино.

Что это было?

Окно столовой выходило во внутренний двор, на большой вскопанный четырёхугольник земли, разбитый на клетки; в каждой цвели душистые растения.

Вокруг шли узкие дорожки, затенённые рядами буйно разросшейся лозы, отчего сад походил скорее на рощицу.

В глубине ярко расписанная стена замыкала перспективу у ворот; ворота эти, открытые во всякий час дня, впускали жильцов дома, охотников побездельничать в саду.

Что это было?

Женщина, жена господина Риготти, жившего во втором этаже, бегом пересекла клумбы, направилась туда, где у подножия стены купа смоковниц бросала тень, и тотчас оттуда донёсся крик.

Господин Грим*** отступил от окна, мягко отстранил детей и закрыл стеклянную раму.

— Что случилось? — спросили дети.

— Несчастье.

И, протеснившись, доктор Грим*** вышел из комнаты, спустился в сад и через миг был уже там, куда видел бегущую жену соседа… Помочь было нельзя. Риготти, биржевой маклер, человек лет пятидесяти, жалким образом покончил с собой.

Рядом с ним лежал незапечатанный лист; доктор Грим*** поднял его и прочёл:

«Я охотнее умираю сегодня, чем завтра, чтобы не быть свидетелем стремительного падения моего состояния. Целую жену и дочь…»

Доктор Грим***, как врач, осмотрел рану, отдал несколько распоряжений любопытным, столпившимся вокруг, поручил другой жилице вдову и дочь, оцепеневших от ужаса, и медленно пошёл обратно через сад к себе.

— Ещё одно самоубийство! Да, да; одно, два, три — за четыре дня. Да! Скорбная ведомость, которую всякий усердный собиратель новостей заботливо разворачивает перед глазами света, пухнет, всё пухнет!.. Число этих негодяев даст в нынешнем году цифру огромную, отвратительную!.. Я сказал: негодяев, потому что считаю негодяем всякого, кто по своей воле прощается с человеческим обществом. Кто любит семью и имеет в себе хоть крупицу самоуважения, тот не бежит перед лицом врага, имя которому — жертва, страдание и борьба!.. Я так думаю. Но под конец нашего века человечество, не терпящее колючек на своём пути, словно шатается с повязкой кошмара на глазах и делает над собою то же, что портной ножницами над сукном. Режет. Режьте, жалкие люди, режьте! — продолжал доктор Грим***, говоря уже вслух; он опустился в угол гостиной и вытер вспотевший лоб.

Двое его детей, Паолина и Тонино, испуганные и дрожащие, прижались к нему.

— Теперь скажут, что Риготти сошёл с ума; но меня не убедят, будто это было безумие!.. Страх перед нищетой извратил здравый смысл несчастного; усталость от труда, себялюбивое желание навеки погасить мысли, не все до одной окрашенные розовым. Он сам это написал!.. Теперь негодяев, которые убивают других или себя, признают безумными! Вот оправдание, за которое хватаются защитники убийцы и самоубийцы. Разве вы не видите, не видите? Суд оправдывает людей, от которых становится страшно, а общественное мнение читает надгробные речи, провожает их толпами, высекает надписи на камне и возносит до апофеоза того, кто сам поднял на себя руку, тогда как поистине достойным и милосердным делом было бы укрыть безнравственный поступок покровом молчаливой скорби. Вы согласны со мной, дети?

Юноша подтвердил, но девушка была слишком потрясена, чтобы отвечать.

— Сбережений?.. Да Риготти делал долги!

— А что же Чечилия? — вздохнула дочь.

— Приданого?

— Её мать стара!