Романтика римских вилл — фрагмент

Глава первая

Право, не из заправских я романистов, раз вот так, с самого начала, раскрываю свою интригу; и всё же после всего сказанного вам вовек не угадать, каким таинственным путём — и так незаметно, словно от лёгкого дуновения лишь трепетнул лист бумаги, — враг, которого мы страшились, был поражён столь своевременным параличом.

Пусть те, кто усомнится в правдивости этой повести или в самом существовании василиска, спросят Чезаре Борджиа: ведь мы с ним одновременно увидели это существо, когда ехали вместе близ Имолы, в Северной Италии. То было в начале похода, в котором мне, против всякого моего желания, пришлось командовать французскими войсками, посланными его величеством Людовиком Двенадцатым на помощь своему союзнику в покорении Романьи. Куда охотнее пошёл бы я с собратьями-рыцарями, которым поручено было отстаивать права Людовика на Миланское герцогство; ибо одно дело — честно биться за Францию, и совсем другое, как я вскоре понял, — помогать злодею истреблять своих же соотечественников, да ещё ради целей, до которых мне не было дела. Но истинный нрав Борджиа открывался мне лишь постепенно. Он был, несомненно, храбр, а отвага меня всегда пленяла. Я ни разу не видел, чтобы он дрогнул, кроме одного случая, да и тогда — перед вещью столь ничтожной, что я счёл это обыкновенной телесной брезгливостью.

[Иллюстрация: Алинари

Чезаре Борджиа]

Так мы ехали бок о бок, впереди наших людей, как вдруг из кустарника метнулась маленькая змея и зашипела с жалкой дерзостью. Я нагнулся с седла, пронзил её мечом и взмахнул клинком: она извивалась в воздухе. Но Чезаре, к моему изумлению, мёртвенно побледнел и тотчас пустил коня вскачь в противоположную сторону.

Когда, швырнув гадину в подлесок, я его нагнал, он объяснил мне свой приступ. Астролог Ормес предсказал ему, что умрёт он не от обычного недуга и не от яда, не от меча и не от удавки, а от взгляда василиска.

— Что же это за существо? — спросил я в недоумении.

— Это змей, — отвечал он, — но в Италии он так редок, что и раз в столетие не встречается. Чудище наделено дурным глазом и убивает всякого, на кого взглянет. На голове у него пятно в виде звезды, и, когда вы закружили в воздухе ту гадину, мне почудилось, будто я уловил гибельный отблеск этого знака.

— Так и было, — ответил я, — но тревожиться вам нечего: тварь слепа.

— Слепа! — повторил он с недоверием.

— Истинно так. Глаза у неё давно вынуты: пустые глазницы заросли мясом.

— Значит, — сказал Чезаре, — какой-нибудь чародей вырезал их для своего чернокнижия и выпустил змею на волю, зная, что сотворить такое можно лишь глазом живого василиска. К счастью, вы убили её, и опасности больше нет.

— Нет, — ответил я, — я только ранил тварь. Упав, она уползла прочь.

— Тогда тот, у кого её глаза, держит в руках и мою жизнь, и от его руки я погибну, — пролепетал он побелевшими губами. Я тогда и помыслить не мог, что бесчеловечная жестокость и вероломство Чезаре заставят меня благодарить Бога за его веру в пагубную силу этой твари; и что василиску предстоит сыграть свою роль в единственном событии, которое хоть отчасти снимет с моего языка скверный привкус всей этой кампании.

Всего несколько недель спустя, первого января 1500 года, наше объединённое войско всерьёз приступило к штурму цитадели Форли, которую весь предыдущий месяц держало в осаде. Невелика была у меня охота к этому делу, ибо, к стыду моему, я шёл войной на женщину. Имола, уже сдавшаяся нам, также принадлежала ей как феодальное владение; но, стой она сама во главе гарнизона, мы не взяли бы город так легко. Ибо в жилах синьоры Форли текла воинская кровь: она была внучкой великого кондотьера Франческо Сфорца. И не впервые ей приходилось биться за свою крепость.

Впервые она явилась туда невестой Джироламо Риарио; но горожане отказались признать его власть, зарезали его и бросили нагого, изуродованного, в ров под её окнами.

Молодая вдова тотчас повернула крепостные пушки на город, а когда тот сдался, велела изрубить убийц и их семьи на куски; и это был лишь один из многих случаев, какие рассказывали о её бесстрашном и мстительном нраве. Она снова вышла замуж, но второй её супруг, Джованни де’ Медичи, недавно умер, и Катерина Сфорца Риарио де’ Медичи, несмотря на знатность рода и связи, осталась без всякой помощи.

Если бы Чезаре Борджа не был уже женат, ей, пожалуй, представился бы случай прибавить к именам, какие она уже носила, ещё одно громкое имя: в этой тигрице он видел себе достойную пару. Он, правда, ненавидел её; но тех, кто ниже тебя, не ненавидят — их презирают или балуют. Чезаре же ненавидел синьору Форли потому, что знал: ему никогда её не укротить.

И вот в день Нового года, когда мы, как я уже говорил, стянули войска вокруг цитадели таким тесным кольцом, что из неё уже несколько недель и мышь не могла проскользнуть, Чезаре, прежде чем отдать приказ к приступу, послал меня к её владычице с запечатанными условиями капитуляции.

Я думал, переезжая через подъёмный мост, пока на моём копье трепетал белый значок перемирия, о той, другой осаде: когда её призвали сдаться под угрозой казнить её детей под самыми стенами, эта мать, поправшая материнское естество, холодно ответила: «Детей легче нажить заново, чем крепости», — и я никак не был готов к тому видению, что предстало мне в сумрачной зале.

Ибо Катерина была вовсе не отталкивающей фурией, а женщиной редкого обаяния. Обаяние это было совсем иного свойства, нежели обыкновенная красота. Всё оно сосредоточилось в её глазах, которые многие вовсе не находили красивыми: они походили на самоцветы, что зовутся аквамаринами, — неуловимого оттенка, переходящего от синевы к зелени, — сияли и мягким своим мерцанием словно окутывали смотревшего. Только когда ею овладевала страсть, — мне случалось видеть это, — они загорались угрожающим блеском, будто из них вот-вот вырвется зелёное пламя. Теперь же в ней была одна лишь прелесть. Превратности её трагической жизни не оставили на ней следа, если не считать едва заметной нахмуренности; впрочем, она могла происходить от слабого зрения, ибо с причудливо сплетённой поясной цепочки-шатлена у неё свисал лорнет, которым она по нервной привычке играла.

[Иллюстрация: Алинари

Катерина Сфорца

На заднем плане — крепость Форли

Работа Пальмеццани]

Она подалась вперёд при моём входе; губы её были чуть разомкнуты, щёки горели волнением.

— Вы привезли мне послание от вашего военачальника? — спросила она, и я подал ей письмо.

Но по мере того как она читала, краска на её лице наливалась всё гуще, до багрянца, и её маленькие руки разорвали послание в клочки.

— И это условия, предлагаемые рыцарем, опоясанным мечом, соратником Баярда, рыцаря без упрёка? Так вы исполняете свой клятвенный долг перед женщинами в беде? Что ж, вот мой ответ, — и она швырнула клочки бумаги мне в лицо, — ибо мой гарнизон предпочтёт погибнуть до последнего, но не позволит мне согласиться на такое бесчестье.

— Поверьте, — возразил я, — я не только не участвовал в составлении этих условий, но и вовсе не знаю их содержания. Поверьте также: хотя всё, что мне доныне доводилось слышать, отнюдь не располагало меня к вам, теперь я почитаю те обвинения лживыми наветами, ибо знаю, что злая душа не могла бы жить в столь прекрасном создании.

Уголок её рта презрительно дрогнул.

— Мне и прежде случалось выслушивать льстивые речи влюблённых, — ответила она, — и я знаю, как невелика им цена.

— С вашего позволения, — возразил я, — я и впрямь влюблён, но не в вас. Именно потому, что я люблю мою добрую жену в Оверни, я чту всех женщин.

Она поднесла было к глазам лорнет, словно желая пристальнее вглядеться в моё лицо и понять, правду ли я говорю; но, по-видимому, её убедили сами мои слова, и, почувствовав невежливость такого поступка, она нерешительно оглядела комнату и опустила лорнет, так и не встретившись со мной взглядом.

— Хорошо, — сказала она наконец. — За это слово вы мне больше по душе. Жаль, что нам суждено быть врагами. Передайте вашему господину: свою крепость я буду защищать до последней возможности. Если же мне выпадет несчастье быть побеждённой, потребуйте, чтобы он назначил вас моим стражем, ибо живою я не покорюсь никому другому.

Мне доводилось участвовать во многих осадах, но ни разу не видел я обороны доблестнее той, какую вела эта обречённая цитадель. Осаждавшие расположились в городе, отъедались на припасах, стекавшихся из окрестностей, и по ночам спали в тепле, тогда как гарнизон крепости жёг в очагах резную обшивку стен и каждый день хоронил очередного часового, умершего от голода. Дважды лучники Катерины огненными стрелами поджигали дома, до которых доставали её пушки: уничтожая жильё собственных подданных, она пыталась выгнать нас из укрытий; а однажды, в самую глухую пору ночи, она сделала вылазку и попыталась пробиться с боем, но была отброшена. Она казалась скорее злым духом-искусителем, увлекавшим нас к гибели, чем обыкновенной смертной; и когда Чезаре приказал бомбардировать крепость, нас брала оторопь при виде её: с небрежным спокойствием она сидела на крепостном валу, разглядывала пушкарей в лорнет, смеялась, когда ядра летели мимо, и хлопала в ладоши, когда они отбивали куски от бруствера, на который она опёрлась, словно всего лишь аплодировала представлению. В ту же ночь среди канониров началось столь смертоносное поветрие, что одни, по глупому суеверию, объявили, будто она дурным глазом навела на них порчу; другие, столь же безосновательно, уверяли, что родники в холмах выше крепости, питавшие городские фонтаны, были отравлены по её приказу.

Но настал неотвратимый день, когда владычица Форли объявила, что готова сдаться. Даже тогда она требовала снисходительных и почётных условий, словно хозяйкой положения оставалась она.

Кровопролития и грабежа быть не должно. Подданные её, правда, принесут присягу Чезаре как герцогу Романьи; в залог их верности она предлагала себя и детей, но не Чезаре. Они вверятся лишь попечению папы; при этом она выговаривала, чтобы до Рима их сопровождал французский отряд.

Чезаре злорадно рассмеялся.

— Она у меня будет в такой же безопасности, как и у Его Святейшества, — сказал он. — Да мне, впрочем, выгодна смерть одного только мальчика. Великий государственный муж Макиавелли наставлял: при взятии города следует умертвить всякого наследника мужского пола прежнего владетеля, чтобы впредь обезопасить себя от мятежей. Её сына я беру под свою надёжную стражу; а мать и сестёр можете сопровождать сколько угодно: у меня нет охоты оказаться под прицелом её очков.

Когда я передал это Катерине, она чуть вздрогнула и спросила:

— Судя по столь заботливому личному участию Чезаре, здоровье юного герцога могло бы пострадать за столом у Борджиа?

На эти опасения мне нечего было ответить утешительного, но вскоре Катерина весело рассмеялась.

— Мысль эта пришла мне не теперь, — сказала она. — Она явилась у меня ещё тогда, когда Чезаре впервые заявил притязания на наши владения. Скажите ему, что я не могу воспользоваться его любезным предложением: ещё до осады я отправила сына к его родичу и крёстному отцу, кардиналу де’ Медичи, чтобы он присоединился к нему в изгнании. Кардинал хранит родственное чувство даже к самой дальней родне, а лучшего опекуна мальчику не найти.

— Истинное счастье, что вы были столь предусмотрительны, — ответил я; и даже Чезаре не усомнился, что она говорила правду.

Двенадцатого января, в самый день сдачи, я отправился со своими пленницами в Вечный город. Катерину везли в носилках со старшей дочерью, младшая же настояла на том, чтобы ехать верхом рядом со мной. Это была некрасивая пятилетняя сорванка, эта Джованна: низенькая, коренастая, смуглая, как цыганочка, она сидела на своём пони по-мужски; но, при всём своём упрямстве и при тех вспышках ярости, когда она кусалась и царапалась, точно дикая кошка, ко мне она привязалась с непостижимой силой.

Когда я бранил её за повадки, неподобающие маленькой девочке, и дивился, как мало в ней от матери, она отвечала:

— Нет, мама тоже умеет царапаться. Видели бы вы лицо гонца, принёсшего нам весть, что город Форли отворил ворота осаждавшим! Лицом я в отца, а духом — в мать. Кардинал де Медичи сказал: если бы мой отец носил юбку, а мать была мужчиной, Медичи теперь правили бы во Флоренции.

— А тебе хотелось бы править, маленькая принцесса? — спросил я.

— Нет, мне больше по душе воевать. Когда вырасту, буду великим кондотьером, как вы, господин рыцарь.

— Полно! — одёрнул я её. — Девочка — кондотьер! Да кто слыхал о такой невидали?

Дитя загадочно улыбнулось.

— Мне хочется открыть вам тайну, — молвило оно.

— Джованна, Джованна! — окликнула её мать, маня к себе из своих носилок; но маленькая девочка крепко вцепилась в ремень моего стремени и, притянув меня ближе, поверительно шепнула:

— Я не Джованна, я вовсе не девочка. Я Джованни де Медичи, герцог Форли, и когда-нибудь отрублю голову этому Борджиа. Но не бойтесь: к вам я буду добр, только не выдавайте меня.

[Иллюстрация]

[Иллюстрация: Борджиа

С картины Данте Габриэля Россетти. (Папа Александр VI взирает на пляшущих детей; Лукреция играет на виоле; Чезаре отбивает такт стилетом по ножке винного бокала.) С разрешения «Джордж Белл и сыновья»]

Выдавать его я и не помышлял. Я, правда, сообщил герцогине, что её маленький сын сам себя разоблачил, и укорил её за то, что она везёт его прямо в волчью пасть; но поклялся ей: тайна останется при мне.

II

Подвеску золотую, где шар-помандер заключён, она к боку прикрепляет золотым крючком иль французским плюмажем.

Затем к голубым своим очам подносит лорнет, глядя на вас.

По прибытии в Рим папа отвёл пленникам виллу Бельведер — она получила своё имя от изящной башни, взлетавшей высоко над окружными стенами и открывавшей взору прелестную даль. Прекрасный сад соединял виллу с Ватиканом; и всё же она оставалась тюрьмой, ибо войти туда и выйти оттуда можно было лишь через коридоры папского дворца. Синьору Форли с притворным радушием приняли родичи папы на одном из тех тесных собраний в покоях Борджиа, где пели, плясали и пировали, — забавах, столь любезных Александру и его детям и столь бесстыдно позоривших жилище, посвящённое главе Церкви.

По возвращении Чезаре нашёл бы в них удобный случай видеться со своей пленницей; а если бы она отказала ему в дальнейшей близости, в его руках была власть для скорой расправы. Поэтому нам следовало действовать немедля, до приезда моего начальника. Единственная надежда, казавшаяся мне сколько-нибудь разумной, заключалась во вмешательстве Франции.

Кардинал д’Амбуаз находился в Милане: он недавно прибыл от французского двора. По моему совету синьора Форли обратилась через него к королю Франции, а я подкрепил её прошение всеми доводами, какие только мог найти.

Тревожно ожидая ответа, я воспользовался своими полномочиями начальника её охраны и поставил у её двери французского часового; собственного повара я отдал ей, чтобы уберечь её от яда, а верного моего камердинера назначил конюшим и стражем при детях.

Но все эти меры были уничтожены Чезаре, когда он прибыл в середине февраля.

— Отвезите эту девчонку-сорванца в Бельведер, — приказал он, — и выпорите как следует.

— Гм, гм!