В серебряной оправе — фрагмент

Глава первая

Да, сперва я задержусь на другом — но не на постороннем, потому что задержусь на Тебе, именно с большой буквы: иначе Тебя и писать нельзя, — а Ты никогда не бываешь посторонней. Не могла бы быть, что бы ни происходило. И сейчас Ты особенно кстати, хоть и далеко, в милой прохладной Швейцарии: когда я доберусь до Того Самого, мне понадобится твой совет.

Как удобно, когда у человека мать француженка; и я вполне ценю янкискую сметку милого папы, который сумел заполучить Тебя в нашу семью. Ты иной раз говоришь, что я кажусь тебе совсем американкой, и что тебя это радует; это очень мило с твоей стороны и преданно по отношению к папиной стране, но я не уверена, не предпочла ли бы я выйти больше в мою maman. Ты какая-то законченная — как француженки в лучшем своём виде. Я часто думаю о тебе как о карманном соединении чьих-нибудь «Ста лучших книг»: роман, практический здравый смысл, поэзия, остроумие, мудрость, изысканная кухня и так далее, и так далее.

Кто, кроме француженки, мог бы совместить все эти достоинства с последней причёской и самым безупречным корсетом? Кстати, может ли корсет быть достоинством? Да, если он французский — хотя бы наполовину французский, — по-моему, может.

Если бы я только что не получила твоего позавчерашнего письма, где ты уверяешь меня, что чувствуешь себя крепкой и свежей — почти так, словно вовсе не болела, — я не стала бы тревожить тебя просьбой о совете. Ещё несколько недель назад, потребуй у тебя внезапно совета, ты тотчас выказала бы все признаки нервного истощения. Никогда не забуду своего ужаса, когда ты — совершенно не владея собой — швырнула ложкой в Филомену, пришедшую спросить, подадут ли нам к обеду суп-а-крут или потаж а-ля бонн фам!

Швейцария была вдохновенной мыслью; моей, смею польстить себе. И если, сообщая мне, что ты снова пышешь здоровьем, ты намекаешь на намерение украдкой вернуться в раскалённый Париж до середины сентября, значит, ты плохо знаешь свою спартанскую дочь. Всё американское во мне поднимается и кричит: «Нет!» И не воображай, будто твоё дитя скучает. Оно может свариться от жары, но соскучиться — никогда. Напротив, как ты сейчас услышишь.

Завтра школа распускается — рассыплется на маленькие белокурые и темноволосые кусочки, которые разлетятся или расплывутся по своим домам; и к этому времени мне следовало бы уже укладываться, чтобы ехать к Деспардам, где я, в возмещение за праздничное гостеприимство, должна учить юный голос Мими взлетать ввысь; но я не укладываюсь, потому что у Эллалин Летбридж случился нервический приступ.

Ты не удивишься, что я сегодня задержалась на два часа сверх положенного, чтобы подержать Эллалин за руку и погладить её по волосам. Я ведь и прежде это делала, когда у неё болел пальчик или простуда забиралась в её маленький нос, и посылала тебе парижскую голубую телеграммку — petit bleu, — сообщая, что не могу вернуться к обеду и к нашему счастливому часу вдвоём. Нет, моему задержанию ты не удивишься — как не удивишься и тому, что у Эллалин случился нервический приступ. Но причина этого приступа и лекарство, которого она требует от меня, — вот что тебя поразит.

Право, теперь, когда дело дошло до главного, начать почти так же трудно, будто я не подводила к нему усердно целых три страницы. Но — начну!

Дорогая моя, ты часто говорила, и я соглашалась с тобой (или, может быть, было наоборот), что для Эллалин Летбридж я никогда не смогу сделать слишком много; что она не попросит у меня такой жертвы, которая оказалась бы чрезмерной. Конечно, подобные слова произносят до тех пор, пока не придёт испытание. Но... есть ли тут «но»?

Ты, разумеется, веришь, что у твоего единственного птенца чудесный голос и что жестокая несправедливость — ему заниматься не лучшим делом, чем учить чужих птенцов пищать, всё равно, стоят ли их голоса этого писка или нет. А впрочем, может статься, мой голос вовсе не такое редкое чудо, как нам с тобой кажется; и даже если бы ты не заставила меня отказаться от оперетты из-за одного Оскорбления — с прописной буквы, — которое выпало мне, когда я была любимой ученицей мадам Ларез, из меня, пожалуй, всё равно не вышло бы великой примадонны. Саму меня это Оскорбление скорее взволновало и позабавило: я сразу показалась себе такой интересной, почти героиней романа; но ты его не одобрила. И нам пришлось нелегко, правда, когда все наши деньги ушли на скитания по свету и на мои уроки у бессмертной Ларез?

Если бы я не встретила Эллалин, если бы Эллалин не пала жертвой моих скромных чар и не настояла, чтобы мадам де Малюэ взяла меня учительницей пения в её «знаменитый пансион для завершения воспитания юных леди», что сталось бы с нами, дорогая, — с тобой, такой хрупкой, со мной, такой молодой, с нами обеими, такими бедными и одинокими в огромном мире? Право, не знаю; да и ты не раз говорила, что тоже не знаешь.

Конечно, не будь Эллалин — самой богатой и самой важной воспитанницы мадам, — не упрись она тогда по-своему, властно и капризно, мадам и не подумала бы взять такую молоденькую девушку, как я, без малейшего учительского опыта, как бы ни нравились ей мой голос и мой метод — вернее, метод Лареза. Пожалуй, никто другой не решился бы на такой риск; стало быть, я и впрямь обязана Эллалин, и только Эллалин, тремя счастливыми и довольно благополучными годами. Правда, благодаря моему месту у мадам де Малюэ у меня появилось несколько учениц на стороне; но ведь и это, косвенно, тоже через Эллалин, не так ли?

Я напоминаю тебе всё это затем, чтобы ты ясно видела, как много мы должны Эллалин, и могла судить, слишком ли велика плата, которой она теперь от меня требует.

Именно так она это и ставит — не грубо, не прямо; но я знаю, что она чувствует.

Вчера, когда я давала урок, она прислала мне записочку: у неё, мол, ужасно болит голова, она легла и не приду ли я к ней в комнату, как только смогу. Я пошла в обеденный час: не хотелось заставлять её ждать, и я думала поесть позднее. Вышло, однако, что я вовсе не пообедала. Но это пустяк.

На ней была прямо-таки дивная ночная сорочка, с глубоким вырезом и короткими рукавами — уверена, ни в каком пансионе, кроме французского, девушке не позволили бы надеть такую вещь, даже будь она из привилегированных пансионерок, — а волосы кудрявыми волнами лежали у неё на плечах. Вообще она была прелестна, и ей можно было дать лет четырнадцать, а не почти девятнадцать, как ей на самом деле.

— По тебе совсем не видно, что у тебя болит голова, — сказала я.

— Она у меня и не болит, — отвечала она.

Тут она объяснила, что ей до крайности нужно было поговорить со мной наедине, а при данных обстоятельствах ничего лучше головной боли ей не пришло в голову. Ты знаешь, маленькая ложь её не смущает. Даже, по-моему, она ей нравится: всякая «интрига», самая ничтожная, её оживляет.

Ты бы никогда не догадалась, что случилось.

Этот дракон, её опекун, наконец возвращается из Бенгалии, где он был губернатором или кем-то в этом роде. Само по себе его возвращение, пожалуй, не имело бы особенного значения, не будь тут осложнений; но их несколько, и самое грозное из них — молодой человек.

Молодой человек — француз; зовут его Оноре дю Геклен. Он лейтенант в армии — Эллалин с гордостью назвала полк, но я уже успела его забыть, потому что и без того пришлось запомнить слишком многое, — и, по её словам, он потомок великого Дюгеклена. Познакомилась она с ним у мадам де Бланшмен — помнишь, той самой мадам де Бланшмен, ближайшей подруги покойной матери Эллалин, которая живёт в Сен-Клу? С тех пор как я знаю Эллалин, она проводила там все каникулы; но, хотя я думала, что она рассказывает мне всё на свете — она всегда в этом клялась, — ни единым словом она не обмолвилась, что над её горизонтом взошёл молодой человек. Говорит, не смела, потому что я будто бы «в некоторых вещах такая странная и чопорная». Ведь я не такая, правда? Но теперь её прижало: она попала в ужаснейшую переделку и не знает, что будет с нею и «дорогим Оноре», если я не соглашусь им помочь.

Встретила она его только на прошлую Пасху. Он, оказывается, племянник мадам де Бланшмен; возвратившись с заморской службы — из Алжира или ещё откуда-то, — он, как почтительный родственник, заехал навестить тётку. Разумеется, мне тотчас пришло в голову: уж не писала ли ему мадам де Бланшмен, намекая, что у неё в доме будет хорошенькая маленькая англо-французская наследница без каких-либо неудобных родных, если не считать Дракона? Но Эллалин уверяет, что приезд Оноре был для его тётки полной неожиданностью. Как бы то ни было, на третий день он сделал предложение, и Эллалин его приняла. Это было при луне, в саду, — кто же станет винить бедное дитя? Я всегда думала: если бы даже молодой человек самой умеренной приятности сделал мне предложение при луне, в саду, я бы сразу сказала: «Да, да!» — пусть даже на другой день передумала бы.

Но Оноре очень хорош собой — у неё его портрет в медальоне, с такими загнутыми кверху усами; я имею в виду Оноре, а не медальон, — и потому на другой день Эллалин не передумала.

Мадам де Бланшмен не было сказано ни слова — по крайней мере, насколько знает Эллалин, — потому что они решили: принимая во внимание все обстоятельства, им следует хранить свою тайну и в конце концов бежать, чтобы обвенчаться; ведь Оноре беден, а Эллалин — наследница под охраной Дракона.

Так вот, через письма, которые Э. получала в чайной, куда она с другими старшими воспитанницами два раза в неделю ходила под самым строгим надзором, было условлено совершить задуманное, едва пансион распустят на каникулы. И если бы им удалось привести свой план в исполнение, Эллалин стала бы мадам дю Геклен прежде, чем Дракон успел бы появиться на сцене, изрыгая пламя и гремя чешуёй. Они собирались ехать венчаться в Шотландию — это придумал Оноре, — потому что во Франции мужчина не может законно жениться на несовершеннолетней девушке без согласия всех, кого это касается. А раз она уехала бы с ним и они обвенчались бы кое-как, где-нибудь в укромном уголке, Оноре полагал, что даже самый беспощадный Дракон счёл бы за благо признать их брак по французскому закону; тогда во Франции можно было бы всё повторить как следует.

Полагаю, всё это необычайно льстило Эллалининой любви к интригам и вообще её котёнковой страсти к проказам. Как бы там ни было, она согласилась; но молодые офицеры предполагают, а начальство располагает. Оноре отправили на месячные манёвры прежде, чем он успел попросить отпуска; а так как всем известно, что близких родственников у него нет, он не мог выскрести откуда-нибудь умирающую бабушку для благовидного предлога.

Что именно он пробовал, я не знаю; во всяком случае, ничего у него не вышло, и побег пришлось отложить. Это был удар первый, и его ещё можно было бы перенести, не последуй за ним удар второй — в виде письма. В письме говорилось, что злодей-опекун вот-вот пустится в обратный путь и намерен, по дороге в Англию, забрать Эллалин, словно посылку с ярлыком: «Хранить до востребования».

Она уверена, что он не позволит ей выйти за Оноре, если только успеет заранее сказать «нет», потому что ему нет дела ни до её счастья, ни до неё самой, ни до чего на свете, кроме собственных себялюбивых честолюбий. Разумеется, Эллалин из тех девушек, которые проникаются к людям сильнейшим предубеждением без особой причины, просто потому, что у них «есть чувство: они ужасны»; но, по-видимому, насчёт этого человека она права. Он англичанин; мать Эллалин была наполовину француженкой, однако они приходились друг другу кузенами, и, кажется, её предсмертная просьба была о том, чтобы он позаботился о её дочери и о деньгах её дочери. Можно было бы подумать, что такая просьба смягчит даже каменное сердце, не правда ли? Но сердце Дракона, очевидно, и тогда, много лет назад, не поддавалось никаким чувствам, хотя он должен был быть сравнительно молод, — если только Драконы вообще бывают молоды.

Он принял на себя это попечение — Эллалин думает, что её деньги, вероятно, помогли ему решиться; да, быть может, ему ещё и заплатили за труды. Но вместо того чтобы, как верный опекун, исполнить взятые обязательства, он спровадил бедную четырёхлетнюю малышку в деревню, к каким-то тесным, чопорным людям, а сам тотчас уехал за границу развлекаться. Там Эллалин, без сомнения, оставалась бы и поныне — несчастная, в совершенно чуждой ей среде, ибо люди эти были английский викарий с женой, — если бы, к счастью, её мать не оговорила заранее, что девочку должны отдать в ту же французскую школу, где воспитывалась она сама, — к мадам де Малюэ.

Опекун её ни разу не выказал к Эллалин ни малейшего участия: не попросил её карточки, не написал ей ни одного письма. Они сносились между собой только через мадам де Малюэ, раза четыре в год; и Эллалин вовсе не уверена, что её состоянием распоряжались как следует, а потому, говорит она, ей надобно рано выйти замуж, чтобы муж сам смотрел за её делами.

Когда я осторожно выразила надежду, что Дракон, может быть, всё-таки не так уж чешуйчат и хвостат, как она его изображает, она доказала своё, рассказав мне, что недавно английские радикальные газеты осуждали его за то, что он хладнокровно перебил множество бедных, беззащитных бенгальцев. Кто-то, должно быть, прислал ей вырезки: сама Эллалин едва ли помнит о существовании газет. Полагаю, это была Кэти Беннетт, одна из немногих английских учениц мадам. Эллалин в последнее время очень с ней сошлась. И эта новость, кажется, окончательно определяет характер человека, не правда ли? Он, должно быть, законченный зверь.

Эллалин говорит, что скорее умрёт, чем потеряет Оноре; и ещё — что он убьёт себя, если потеряет её. А теперь, дорогая, — громовой удар! Она клянётся, что спасти её может только одно: чтобы я заняла её место на пять или шесть недель, пока у её военного не кончатся манёвры и он не получит отпуск, чтобы увезти её в Шотландию венчаться.

Ты самая догадливая милая на свете и обыкновенно понимаешь людей ещё до того, как они успеют заговорить. И всё же я вижу, как ты, не только поражённая, но и озадаченная, шепчешь себе под нос: «Заняла место Эллалин? Где? Как? Когда?»

Именно такова была и я, пока она пыталась объяснить. Я смотрела на неё совиными глазами минут пять, пока её подлинный замысел во всей своей первозданной дикости, если не сказать чудовищности, не дошёл наконец до моего сознания.

Она хочет послезавтра отправиться к мадам де Бланшемен — как и собиралась прежде, пока не услышала, что Дракон едет пожирать её. Она хочет тихонько прожить там, пока Оноре не сможет взять её к себе, а я должна притвориться Эллалин Летбридж!

Тут я едва не свалилась со стула, но надеюсь, с тобой ничего подобного не случится: именно поэтому я с такой дьявольской тонкостью подводила тебя к откровению. Ты заметила?

Эллалин разработала весь план до мелочей. Я бы не подумала, что она на такое способна; но она говорит, что это отчаяние.

Она уверена, что сумеет уговорить мадам де Малюэ отпустить её из пансиона — поехать на вокзал встречать Дракона (он сам это и предложил: ему даже до Версаля съездить за ней слишком хлопотно) — в сопровождении одной только меня.

Мадам, признаться, весьма лестного мнения о моём благоразумии.

Одри.

P.