Снежная слепота — фрагмент

Глава первая

И послание ушло в пространство на волнах эфира. Словно рябь на пруду, ширясь к берегам, голос расходился во все стороны, чтобы достигнуть слушателей за полмира. Его, без сомнения, слышали многие одинокие парни в наушниках, плотно прижатых к голове: трапперы в хижинах, по крышу занесённых снегом, разбросанных среди ста тысяч миль лесов, гор и тундры, иссечённой пургой; приказчики и лесные скитальцы на самых дальних пушных факториях; китобои на крепких судах, зажатых полярным дрейфующим льдом; обожжённые морозом полицейские в казармах и лагерях, расставленные там и сям в великой полуночной тьме по дуге Полярного круга, последние часовые северного закона.

— Послание странное, — продолжал радиодиктор своим приятно поставленным голосом. — Быть может, тот, кому оно назначено, меня слышит и поймёт. Вот оно:

— Сержант Бак Тирл, Королевская канадская конная полиция, Порт-о’-Прэйер.

На миг наступила пауза; диктор слегка откашлялся, снимая с голоса лёгкую хрипотцу, — странно живой, близкий звук, от которого на секунду показалось, будто говорящий вышел из дальней невидимости и стоит рядом со слушателем.

Человек у микрофона продолжал читать письмо.

— Мёртвые не всегда умирают, — прочёл он. — Если вы найдёте стойбище Каблунака из эскимосов А-хи-аг-муит, которые, говорят, зимуют у моря Королевы Мод, заставьте их сказать вам правду.

— Не знаю, верно ли я произнёс эскимосские имена, — закончил диктор, — но, во всяком случае, таково письмо, и подписано оно: Диана.

Разумеется, человек на радиостанции не мог знать, есть ли у сержанта Тирла радиоприёмник и настроен ли он в эту ночь на волну WBZ. Не мог он и догадаться, что в эту самую минуту его слушает другой человек по фамилии Тирл, и что в тихую нью-йоркскую квартиру этого человека загадочное послание влетит, как разорвавшаяся граната, и жестоко перекроит всю его будущую жизнь.

Китченер Тирл поймал WBZ случайно: в праздную минуту небрежно крутанул ручку настройки. В этом, пожалуй, была судьба — или совпадение, или какая-то иная лукавая сила, которая то и дело тревожит ладно устроенные человеческие дела. Но всё, что случилось потом, вытекало одно из другого так же естественно и неотвратимо, как кровь проступает под ножом, как юность идёт за собственным безрассудством, как птицы берут путь вслед за солнцем, клонящимся к югу.

Сами по себе большинство передаваемых посланий не представляли для постороннего слушателя особого интереса.

«Мама шлёт тебе любовь». «Отцу полегчало с ревматизмом». «Белла спрашивает, помнишь ли ты её». «Получил ли ты носки, которые мы послали в июле?» «Крошка Нелли, родившаяся второго августа, ждёт не дождётся, когда впервые увидит дядю Джека». Такие вот малые, домашние, сокровенные дела обсуждались на слуху у всего остального света и бросались в ночь, чтобы затеряться под трескучим сиянием северного неба.

Сами послания не заставили бы Китченера Тёрла забыть о встрече, назначенной на этот вечер; дело было в том, что он видел перед собой людей, которым они предназначались. Воображение уносило его в далёкие, странные края, которых он никогда не видел и, верно, никогда не увидит, но имена их с раннего мальчишества звучали для него живо и тревожно.

Жужжание лифта за дверями прихожей, гул экипажей и моторов, поднимавшийся с мостовых Парк-авеню, тонули в чарах его блуждающей мысли, сменяясь иными, куда более могучими звуками: ворчанием льдин, ударами мокрого снега по стенам хижины, бешеным воем волчьей стаи, ветром в соснах.

Его худое, крепко сдержанное тело неподвижно раскинулось в кресле; он слушал и смотрел в несметные дали, насмешливо приподняв одну резкую бровь, и видел не яркие квадраты окон в доме напротив, а дремучие леса, ледяные пустоши, горы, громоздящиеся за горами, и полярный отсвет в арктическом небе.

Притяжение северной земли было для Китченера Тёрла частью наследия его крови и породы. Один из его дедов давным-давно служил фактором Компании Гудзонова залива и умер в мокасинах среди промёрзших лесов Киватина.

Уильям Тёрл, отец Китченера, пошёл по тропам, которые до него проложил фактор Джейкоб Тёрл. Он был инспектором старой Королевской северо-западной конной полиции.

История инспектора Билла Тёрла осталась мрачной, ненаписанной главой в летописи территорий. Где-то в оттавских архивах, после его имени и служебных донесений, выцветшими красными чернилами значилось одно слово: «пропал». Однажды ночью, больше двенадцати лет назад, Билл Тёрл вышел из малого поста где-то в тогда ещё не нанесённой на карты стране реки Вермильон — и с той поры его никто не видел и о нём ничего не слышал.

Жена Тёрла, урождённая янки, в ту пору гостила в Нью-Йорке. С ней были трое детей: Джеральд, шестнадцати лет, Китченер, двенадцати, и Джейн — девятилетняя девочка, тонкая, плутоватая, с глазами-самоцветами.

Наследство, доставшееся миссис Тёрл от её родни, позволило ей поставить на ноги троих осиротевших ребят, одного за другим отправить их в колледж и рассчитывать впереди на спокойную, обеспеченную жизнь. Но в тот самый год, когда Джерри окончил университет, где прославился как один из самых свирепых хавбеков, какие только оставляли следы шипов на газоне Йельского стадиона, его прелестная мать занемогла и внезапно умерла, — и Джерри стал главой дома Тёрлов.

Двое взрослых братьев и подраставшая сестра продолжали жить вместе: ссорились по мелочам, но держались друг за друга с яростной, неистребимой преданностью. Джерри сулил стать в деловом мире такой же крупной фигурой, какой был на студенческом поле. Но беда снова вторглась в их поредевшие ряды.

Бывший таран футбольной линии славился вспыльчивостью. Никто так и не узнал, из-за чего всё началось, но однажды на углу Бродвея он сцепился с каким-то человеком в страшной ссоре и голыми руками едва не отправил его на тот свет. Ближайший магистрат выдал ордер на арест по обвинению в жестоком нападении, однако Джерри исчез из города, опередив полицию на каких-нибудь два прыжка. Китченер и Джейн больше не получили от него ни единой весточки. Подобно отцу, он вдруг сошёл со своего места в мире и пропал в тёмной загадке минувших лет.

Случилось это давно. Китченеру теперь было двадцать четыре; он оставался старшим из Тёрлов. За эти годы образ его громадного брата мог бы понемногу стереться в беспечной памяти. Но в нём мальчишеское поклонение герою ещё жило — со всей сладостью самых ранних воспоминаний. Стоило ему услышать фамилию Тёрл, как к горлу подступал такой прилив чувства, будто жилистая, сильная рука брата вдруг легла ему на плечо.

Когда в ту ночь, в час пополуночи, сестра Китченера вернулась домой с какого-то вечера, неизвестно где устроенного, она увидела, что пол гостиной устлан старыми полицейскими картами отца, а брат ползает по ним на четвереньках, и в тёмных, нетерпеливых глазах у него странный блеск.

— Какого чёрта, Кит? — спросила она с порога.

— Кажется, я знаю, где Джерри, — сказал он.

Джейн уронила на пол накидку, обнажив красивые руки и плечи, и вошла в комнату.

— Что? — вырвалось у неё.

Китченер поднялся и показал ей записанное сообщение.

— Диана! — прочла Джейн, по-женски первым делом заметив в этой истории женщину. — Кто такая Диана?

— Она передала сообщение по радио. Я о ней прежде и не слышал.

Джейн сморщила короткий нос, разбирая поспешные каракули брата.

— А кто такой Бак Тёрл?

— По-моему, это Джерри, — заявил Китченер.

— С чего бы? — Джейн уже овладела собой и смотрела недоверчиво. — Почему это должен быть Джерри, если он Бак?

— Тёрлов на свете не так уж много, — напомнил Китченер. — Это тебе не Смит, не Эйнштейн, не О’Тул и не Джонс. А прозвище… такой, как Джерри, где бы ни очутился, непременно обзавёлся бы прозвищем. И уж само собой — Бак.

— Странно, что мне раньше это в голову не пришло, — пробормотал он. — Зная Джерри, я теперь не понимаю, как мог не догадаться. Он, конечно, вернулся туда, где ему было место, — на Север, к конным полицейским. — Китченер повернулся к сестре, весь натянутый от волнения. — Это Джерри, можешь не сомневаться. Он поступил на службу и к нынешнему времени уж, наверное, дослужился самое малое до сержанта.

Джейн засмеялась, но тотчас умолкла и вздохнула.

— Странная мы порода, — сказала она. — Каждый из нас тратит всю нежность на того, кто стоит впереди. Папа считал деда необыкновенным человеком, Джерри боготворил папу, ты обожаешь Джерри, а я вот последняя — мне ничего не остаётся, как до глупости любить тебя.

Он сжал её изящные плечи и отвернулся.

— Не говори ерунды, — сказал он.

— А я виновата? — усмехнулась она.

— Послушай, — сказал он уже серьёзно. — Ты поняла, что может означать это сообщение?

— Насчёт чьих-то там эскимосов?

— Нет, — ответил он. — Другая часть. — И повторил строку: — «Мёртвые не всегда умирают». Это, случайно, не наводит тебя на мысль о папе?

Она на миг испуганно взглянула на него, потом крепко сжала губы и покачала головой.

— Нет. С чего бы? Безумие — строить такие догадки. Папа ушёл… мама говорила: экарте, выбыл из игры… пропал, замёрз в сугробах, и его так и не нашли. Или, может быть, на него напал из засады какой-нибудь бандит, которого он выслеживал. Что бы там ни случилось, это был конец.

— Ты так уверена, что конец?

— Насколько вообще можно быть уверенной в этой жизни.

— А я — нет. — Китченер собрал истрёпанные полицейские карты, осторожно сложил их по прежним сгибам и вернул на хранение в старый высокий комод из красного дерева. — Ты ведь не всё знаешь, — бросил он через плечо. — Например, ты никогда не слышала о ренте Тёрлов.

— О какой ещё? — спросила она.

— В тот год, когда папа пропал, — сказал ей Китченер, — на наш городской адрес пришёл срочный денежный перевод на пять тысяч долларов. Конверт с переводом был отправлен из Сан-Франциско; на штемпеле стояло первое января. Ни строчки, ни пометки — ничего, по чему можно было бы узнать отправителя.

Девушка уставилась на него; её нефритово-зелёные глаза вдруг сузились.

— Ты хочешь сказать?.. — начала она и не договорила.

— Не знаю, — ответил брат. — Знаю только, что в следующем январе пришли ещё пять тысяч, потом ещё — и так каждый год, верно, как сменяются месяцы. Один перевод был из Портленда, другой — из Ситки, один — из Сент-Джонса на Ньюфаундленде, два — из Квебека, один — с Камчатки, из Сибири.

— Вы пытались разыскать отправителя?

— Сначала мать, потом Джерри. В последнее время я сам за это взялся. Напрасный труд! Будь наш неизвестный благодетель беглым преступником, и то не стал бы тщательнее заметать следы.

— Ты думаешь, это мог быть... — У неё на миг оборвалось дыхание, и она докончила уже шёпотом: — папа?

— Кто знает? Если бы он был жив и мог присылать деньги, он мог бы и написать нам. Ты была уже достаточно большая, чтобы помнить, какой он был. Не в его духе было бы прятаться от семьи. Что бы с ним ни случилось, он непременно подал бы нам весточку. И всё же...

Китченер прошёлся по комнате из конца в конец, потом вернулся и остановился перед сестрой, возвышаясь над ней на целую голову. Когда он брался за что-нибудь всерьёз, до конца, левая бровь у него имела необъяснимую привычку сама собой взлетать под самым лихим углом, словно он только что придумал смешную шутку. Джерри говаривал, что в такие минуты Китченер похож на хитрую черноголовую ворону, которая вот-вот расхохочется над собственными грехами.

Джейн давно знала это выражение и знала: уж если какая мысль засела у него в голове, её оттуда не вытряхнет весь свет.

— А, петушок-задира! — воскликнула она. — Что теперь задумал?

— Я еду искать Джерри, — сказал он.

Ни один Тёрл никогда особенно не дивился тому, что вздумал сделать другой Тёрл. Она тревожно посмотрела на брата, но ни малейшего удивления не выказала.

— Когда? — только и спросила она.

— Как только смогу сняться с места.

— Но ты ведь далеко не уверен, что сержант Бак Тёрл — это Джерри.

— Уверен. А если он, по какой-то случайности, не получил сегодняшней вести, я хочу сам проследить, чтобы она до него дошла. И я хочу увидеть Джерри.

Глава вторая

— Ты ведь понимаешь, что это значит. Рельсы до Порт-о’-Прэра и близко не доходят. Реки там уже станут. Каноэ отпадает. С двенадцати лет ты в настоящем лесу не бывал. Придётся идти пешком, мой мальчик! — Улыбка не совсем скрыла испуг, вдруг заливший ей глаза. — Тебе не добраться.

— Те деньги, — продолжал он, не глядя на сестру. — Мы их не трогали: не знали, вправе ли тратить. Мать положила их в банк. Она называла это таинственным фондом. Каждый январь она вносила пять тысяч — потом Джерри — потом я. Я узнал обо всём незадолго до отъезда Джерри. Не счёл нужным тебя тревожить. Но теперь говорю. Всего там шестьдесят тысяч долларов, да ещё проценты. Книжку я передам тебе. Как ты с этим поступишь — твоё дело.

— Значит, всё решено? Ты едешь?

— Иного выхода я не вижу, — сказал Китченер.

Джейн подняла руки и пригладила его смоляные волосы. Потом привстала на цыпочки и поцеловала брата в щёку.

— Если ты так считаешь, — сказала она, — значит, иного выхода нет.

ГЛАВА II

ПОСЛЕ МНОГИХ ЛЕТ

Когда Китченер Тёрл покидал Нью-Йорк, город нежился в душном бабьем лете, задержавшемся до конца октября. Пульмановский вагон нёс его вверх по долине Гудзона; в садах ему попадались малиновки, над лугами и полями держались запоздалые стаи чёрных дроздов. Холмы и горы ещё зеленели под мягким солнечным небом.

Чем дальше на север, тем заметнее менялись и погода, и вид за окном. По ту сторону границы воздух уже покалывал морозной свежестью, а опушки лесов горели красками умирающей осени. В Оттаве люди ходили в пальто и прятали руки в карманы. Через Онтарио поезд шёл мимо убранных полей — сухих, пустынных, уходивших к холодному горизонту. В Виннипеге по утрам края двух сходящихся рек схватывала первая тонкая корка льда. От Саскачевана к Альберте Китченер видел длинные вереницы диких гусей, лебедей и уток: облаками они тянулись прочь, опережая зиму. Близ Эдмонтона он заметил человека, шагавшего вдоль пруда с низкой ондатровых капканов через плечо. А поезд, свернувший на северную ветку, то и дело попадал в снежные заряды; к Форт-Мак-Марри они становились всё чаще и злее.

Здесь он выбросил расписание и разложил карты. Отныне его жизнь должна была идти не по часам, а по смене времён года.

Из багажа он достал пару алых четырёхметочных одеял Компании Гудзонова залива — семейную реликвию, хранившуюся у них больше полувека, — и в нетопленом трактире лёг спать в тепле; во сне он с благодарностью видел дедушку Джейка Тёрла, который двадцать лет бросал вызов холодам Киватина под этими самыми красными, неистребимыми одеялами.

Спуск по реке подарил ему три недели полного безделья.

Пароход садился на мель на каждой отмеченной на карте отмели, и команда индейцев-грузчиков облегчала судно — то есть выгружала часть поклажи; снова всплыв, они заново принимали груз и с надеждой шли на север ещё несколько миль, пока не застревали на новой косе.

Двенадцать лет назад Китченер уже поднимался по этой самой реке на этом самом пароходе с ободранным днищем — с матерью, братом и младшей сестрёнкой Джейн, когда они пустились в своё роковое путешествие в город.

На вопросы приезжего он отвечал с видом страдальчески терпеливой учтивости.