Рассказы ужаса — фрагмент

Глава первая

Хотя меня не раз убеждали предать печати необычайную историю, которая последует ниже, я всегда решительно отказывался: отчасти по причинам личного свойства, отчасти из уважения к чувствам родных тех людей, о ком пойдёт речь. Но, по долгом размышлении, я пришёл к выводу, что прежние мои возражения утратили силу. Главные действующие лица умерли. Да и я сам уже весьма преклонных лет, и недалёк тот срок, когда мне придётся уплатить природе долг, взыскуемый ею со всего живого.

Хотя с той мрачной трагедии, которую я намерен изложить, минуло уже много времени, я и теперь не могу вспомнить о ней без содрогания. Быть может, жизнь каждого мужчины и каждой женщины в той или иной мере есть трагедия; но ничто из всего, что мне доводилось слышать, не сравнится по мертвенной, странной жути со всеми особыми обстоятельствами этого дела. Несомненно, я никогда не взялся бы за перо, чтобы записать его, если бы не чувство долга. Много лет назад в газетах появились кое-какие искажённые пересказы; тогда я не счёл нужным их опровергать, но теперь полагаю, что настала пора мне, единственному живому свидетелю, до конца знающему факты, открыть их, иначе ложь станет историей, и потомство примет её за истину. Есть, однако, и ещё одна причина, по которой я осмеливаюсь нарушить многолетнее молчание. Думаю, в интересах науки этот случай должен быть занесён в летопись. Я не всегда держался такого мнения; но когда человек сгибается под тяжестью лет и уже чует плесень собственной могилы, взгляды его меняются до основания, и суждения юности не остаются суждениями старости. Бывают, вероятно, исключения, но, полагаю, их весьма немного. Сделав эти предварительные замечания, я перейду прямо к своему рассказу.

В конце августа 1857 года я был шафером на свадьбе моего друга Джека Редкара, инженера-строителя. Год этот памятен: мятеж едва не вырвал из наших рук великолепную Индийскую империю и грозил расползтись по всей Индии.

В начале 1856-го я вернулся домой из Индии после трёх лет службы. Уехал я туда молодым врачом, поступив на службу к Почтенной Ост-Индской компании, но здоровье моё не выдержало, и мне пришлось отказаться от места. Год спустя мой друг Редкар, тоже служивший в Компании гражданским инженером, возвратился в Англию: незадолго перед тем умер его отец и оставил ему скромное состояние.

Джек был старше меня годами, но не только этим: я всегда считал его выше себя во всём. Мы вместе учились в закрытой школе, оба затем попали в Оксфорд, хотя и не в одно время: когда я был первогодком, он уже заканчивал последний курс.

При всей своей неровности и некоторой необузданности он был человек блестящий. Меня считали туповатым и усидчивым; науки давались мне с трудом. А за что ни брался он, всё доводил до конца и выходил с честью. В начале нашего знакомства он сделал меня своим младшим прислужником и покровительствовал мне свысока, но это продолжалось недолго. Между нами возникла дружба. Он ко мне сильно привязался — почему, не знаю; я отвечал ему тем же, и, когда он получил назначение в Индию, я решил последовать за ним. Упорным трудом и при помощи человека, стоявшего в нужном месте, мне удалось добыть место на службе у Джоновой компании.

Джек женился на Мод Вейн Тремлетт — женщине столь милой, какую только Господь когда-либо наделял дыханием жизни. Если бы я взялся описывать её подробно, боюсь, мне не поверили бы и сочли бы мои слова преувеличением; потому скажу коротко: телесная красота её была безупречна. Сам Джек тоже был редкостно хорош: крепкий великан с необыкновенно красивым лицом. В пору свадьбы ему было лет тридцать или около того, Мод же шёл двадцать пятый год. Все в один голос говорили, что более подходящей друг другу пары ещё не соединяли у алтаря. Натура у него была властная; и всё же он был добр, мягок и мужествен до последней степени.

Может показаться, что я говорю о Джеке с пристрастием, заранее склоняясь в его пользу; но по совести скажу: в ту пору, о которой идёт речь, он был таким молодцом, какого не стыдно вывести героем песни или повести. Он был само благородство, сама честь; и едва ли нашёлся бы среди знавших его по-настоящему человек, который не доверил бы ему свою честь, своё состояние, свою жизнь. Сказано, быть может, сильно, но я утверждаю: это правда. Тем настойчивее я подчёркиваю это, что последующая его жизнь явила разительную противоположность прежней, а сам он представляет собою случай для психолога не только глубоко занимательный, но и необычайный.

Свадьба вышла поистине блестящая: у Джека было множество друзей, и каждый старался отметить этот день как можно достойнее; невесту же боготворили в её любящем доме. Отец и мать, сёстры и братья — все преклонялись перед нею. Родня у неё была самая почтенная. Отец занимал важный правительственный пост, мать происходила из довольно известного йоркширского рода Кингскотов. Знатоки истории припомнят, что полковник Кингскот играл видную и почётную роль среди роялистов в царствование несчастного Карла I.

Никто из присутствовавших в то сияющее августовское утро 1857 года, когда Джек Редкар сочетался браком с прекрасной Мод Тремлетт, не поверил бы, что за этим так скоро последуют события столь мрачные и трагические. Молодые в тот же день уехали на континент, и во время их свадебного путешествия я получил от Джека несколько прелестных писем. Он не только писал охотно и исправно: у него был дар живого описания и такой слог, что письма его читались с истинным удовольствием. Но особенно отличало эту переписку другое: щедрые — я почти сказал бы пышные — похвалы, которыми он осыпал жену. Чтобы яснее показать, что я имею в виду, приведу отрывок из одного его письма:

«Как бы я хотел владеть словом настолько, чтобы говорить о моей дорогой Мод так, как она того заслуживает. У неё поистине ангельская душа; и хотя, быть может, верно, что ни один человек ещё не рождался без недостатков, я, хоть убей, не нахожу ни одного в моей милой жене. Разумеется, ты скажешь, старина, что это восторги медового месяца; но, честное слово, нет. Я лишь едва воздаю должное дорогой женщине, связавшей свою судьбу с моей. Порой я спрашиваю себя: чем я заслужил, чтобы боги так меня осчастливили? Что до меня, я не думаю, что был достоин такого счастья, и уверяю тебя: я счастлив — вполне, до блаженства счастлив. Надолго ли это? Да, я уверен, что навсегда. Мод всегда будет для меня тем, чем она является теперь: женщиной без изъяна; женщиной, в которой есть все добродетели, превращающие женщин в ангелов, и нет ни одной слабости, ни одного порока, которые слишком часто портят в остальном прекрасный женский характер. Надеюсь, старый друг, что если ты когда-нибудь женишься, избранница твоя окажется хотя бы наполовину так хороша, как моя».

Услыхай я подобные речи от кого-нибудь другого, я, пожалуй, прежде чем принять их на веру, прибавил бы к ним куда больше пресловутой щепоти соли. Но Джек вовсе не был человеком, который захлёбывается чувствами. Ум у него был вполне практический, отнюдь не сентиментальный, и притом он обладал редкой наблюдательностью. Поэтому, сделав все скидки на романтику медового месяца, я готов был без спора принять свидетельство моего друга о достоинствах его жены. Да я и сам знал её как женщину в высшей степени очаровательную, наделённую многими из тех свойств, что придают женской природе её обаяние. Но я пошёл бы даже дальше и сказал бы, что миссис Редкар была из тех женщин, какие встречаются одна на десять тысяч. В ту пору я ни на миг не сомневался, что молодые супруги составляют превосходную пару; мне казалось вероятным, что будущее, лежавшее перед ними, не будет омрачено ни одним из тех будничных происшествий, без которых, кажется, не обходится большинство человеческих судеб. Я считал Джека человеком столь высокой нравственной пробы, что счастье его жены было в надёжных руках. Я представлял себе, как они ведут жизнь идеальную, почти поэтическую, свободную от всех тех пошлых подробностей, которые калечат судьбы стольких людей, — жизнь, которая стала бы благом для них самих и радостью для всех, кому довелось бы с ними соприкоснуться.

Отправляясь в свадебное путешествие, мистер и миссис Редкар рассчитывали пробыть вне Англии всего пять или шесть недель; но разные обстоятельства побудили их продлить поездку, и потому случилось так, что, когда они вернулись незадолго до Рождества, в год своей свадьбы, меня уже не было дома. Собственные дела увели меня в Америку. Дело в том, что там умер мой родственник и оставил мне небольшое имение, требовавшее моего личного присутствия; в результате я почти три года не возвращался в Англию.

Первый год или около того Джек Редкар писал мне с похвальной исправностью. Я был своевременно извещён о рождении сына и наследника. Это событие, казалось, довершило их счастье; но три месяца спустя прозвучала первая печальная нота. Ребёнок умер, и нежно привязанные к нему родители были вне себя. Джек писал:

«Бедная моя маленькая жена совсем сломлена; я твержу ей, что мы становились слишком счастливы и этот удар послан нам затем, чтобы напомнить: человеческая жизнь должна быть испещрена тёмным и светлым, дабы мы полнее оценили высшую радость той загробной жизни, которую, как нас учат, можно стяжать усилием. Всё это, конечно, красивая мысль, но потеря нашей крошки больно ударила и по мне. И всё же Мод осталась со мной; она такая чудесная женщина, что я должен считать себя более чем благословенным».

Это было последнее письмо, какое я когда-либо получил от Джека; жена же его писала мне изредка. Её письма были всего лишь лёгкими болтливыми хрониками проходящих событий, и, что особенно странно, она ни разу не упоминала о муже, хотя писала тоном весёлым и беззаботным. Это меня насторожило, и, отвечая ей, я неизменно справлялся о её муже. Письма от неё продолжали приходить — правда, через большие промежутки — вплоть до самого месяца моего отъезда из Америки, два года спустя.

Я прибыл в Лондон зимою, и зима стояла ужасная. Лондон и впрямь был городом страшной ночи. Повсюду — мрак и туман. Каждый встречный казался измученным и подавленным. В пивные и джиновые дворцы набивались те бедняки, кому удавалось наскрести несколько пенсов: их манили тепло и свет. Но на улицах открывались такие картины, что поневоле усомнишься, вправду ли цивилизация — то благодеяние, каким её велят почитать. Голодные мужчины, женщины и дети, промокшие насквозь, отяжелевшие от тумана, густо пропитанного сажей, бродили там и сям в тщетной надежде раздобыть пищу и кров. А люди достаточные проходили мимо равнодушно, слишком занятые своими делами, слишком укрытые собственными заботами, чтобы хоть мыслью коснуться париев великого города.

Сразу по приезде я написал Джеку Редкару короткую записку: сообщил свой адрес и прибавил, что при первой возможности навещу его, ибо мне не терпится снова ощутить крепкое, честное пожатие его руки. Неделю спустя, когда я уже собирался выйти по важному делу в Сити, мне подали записку. Узнав почерк миссис Редкар, я разорвал конверт и прочёл — с каким чувством, нетрудно вообразить — следующие строки:

«Ради Бога, приезжайте ко мне немедленно. Я разбита горем и схожу с ума. Вы — единственный человек на свете, к кому, как мне кажется, я могу обратиться. Приезжайте, ради сострадания.

Мод Редкар».

Прочитав эти несколько строк, столь полных тайны, скорби и безнадёжности, я буквально пошатнулся. Что всё это значило? Для меня это было как удар грома среди ясного летнего неба. Что-то случилось — в этом не было сомнения; но что именно, я мог лишь смутно угадывать. Однако я решил не оставаться долго в неведении. Я отменил встречу, как ни важна она была, подозвал хэнсом и велел кучеру ехать в Хэмпстед, где жили Редкары.

Их дом стоял особняком, среди участка примерно в два акра; я мог представить, каким маленьким раем он бывает в ясную летнюю пору, но теперь, в зимней мгле, казалось, будто его окутал тяжёлый покров скорби и страдания.

На мой стук отворила старая женщина неприятной наружности; она и провела меня в изысканно обставленную гостиную. С первого взгляда в ней чувствовалось что-то угрюмое и лживое, и я недоумевал, как могла такая прислуга попасть в дом моих друзей — тех ясных, счастливых друзей, какими я знал их три года назад. Когда я подал ей свою карточку, чтобы она отнесла её миссис Редкар, старуха с наглой медлительностью перевернула её, разглядела и уставила на меня холодные, слезящиеся серые глаза, так что я счёл нужным сказать резко:

— Будьте добры немедленно пойти к вашей госпоже и доложить о моём приезде.

— Нету у меня госпожи, — проворчала она. — У меня хозяин есть.

И, произнеся эту загадочную фразу, вышла.

Я прождал четверть часа. Потом дверь внезапно распахнулась, и передо мной стояла миссис Редкар, но уже не та прежняя — живая, милая, светившаяся тихой радостью женщина. Лицо её было отмечено ранней старостью. Глаза покраснели от плача, в них застыл испуганный, затравленный взгляд. Я был так поражён, что несколько мгновений стоял, словно лишённый дара речи; но миссис Редкар схватила мою руку, сжала её и прерывисто, нервно выдохнула:

— Слава Богу, вы приехали! Вы — моя последняя надежда.

И тут, не совладав с собой, она разрыдалась, закрыв лицо платком.

Изумление моё было ещё так велико, неожиданность до того сковала меня, что я словно утратил способность действовать. Впрочем, оцепенение это быстро прошло, и я овладел собой.

— Что случилось? Отчего я вижу вас такой? — спросил я.

Вопрос был естественный — первый, какой успел сложиться у меня в голове.

— Это дело злобного демона, — всхлипнула она.

Ответ только сгущал тайну, и я начал думать, не помешалась ли она в самом прямом смысле слова. Но вдруг, словно угадав мою мысль, она отняла платок от лица, жестом предложила мне сесть, а сама упала на кушетку.

— Это страшная история, — сказала она хриплым, глухим голосом. — И я надеюсь на вас, взываю к вам, умоляю вас помочь мне.

— Вы можете рассчитывать, что я сделаю всё, что в моих силах, — ответил я. — Но расскажите, что вас мучит. Как Джек? Где он?

— В её объятиях, верно, — процедила она сквозь зубы; и, скрутив платок жгутом, стала с отчаянной, нервной силой протягивать его взад и вперёд в сжатой руке.

Ответ её сразу дал мне ключ. Передо мной была женщина ревнивая и ожесточённая. Джек свернул с честного пути и позволил чужим глазам околдовать себя, забыв ради них эту женщину, о которой сам говорил мне как о существе почти ангельском. Слёзы и страдание несколько омрачили её красоту, но она всё ещё была прекрасна и притягательна; пожелай она того — могла бы увлечь за собой целую рать мужчин. По выражению моего лица она поняла, что её слова не стали для меня загадкой, и поспешно прибавила:

— Да, да, это правда; и я рассчитываю на вас, доктор, вы должны мне помочь. История ужасная, чудовищная; но, поймите, я не так уж виню Джека: он не властен над собой. Это адское создание поработило его. Она похожа на тех древних тварей, о которых читают в старых книгах. У неё есть какая-то бесовская сила: она губит мужчин — и тело, и душу.

— Боже правый!

— невольно вырвалось у меня; я был потрясён, меня охватил ужас от этого признания.

— Где он теперь? — спросил я.

Глава пятая

V