Крылатое — фрагмент

Фрэнки, стоя лакированными башмаками у Рубикона, отделявшего холостячество от супружеского состояния, казалось, что всё его ухаживание за Марго совершилось в её клубе. Правда, на самом деле он сделал ей предложение в июне прошлого года, на Королевском военно-морском и армейском турнире; и Марго, вне себя от чистейшего восторга, пока лошади с важностью толкали огромный мяч, ущипнула его за руку и выдохнула:

— Да, но только не отвлекай меня сейчас от игры; эти милые звери просто божественны!..

И театры, синематографы и вариете, скачки, приёмы, балы и чайные рауты, клубы поло и крокета — всё это благоприятствовало роману Фрэнки и Марго; но все их нежности и признания произносились под ровный гул разговоров и звон хрусталя и столового серебра в столовой «Дамского общества», где у Марго был любимый столик в отгороженном стеклом углу у камина; или в круглой курительной, с персидским диваном и куполом из зелёного стекла, которую Марго подарила клубу в день своего девятнадцатилетия; или в будуаре, принадлежавшем к тем комнатам, что она отделала для себя с условием: если они понадобятся Марго, ни одной другой даме их не дадут, — а Марго они нужны были почти всегда…

Был у неё большой, беспорядочно разросшийся старинный дом из красного кирпича, с каменной отделкой в раннем стиле Я́кова Первого; вокруг лежали редкостные старые сады и оранжереи, лужайки и кустарниковые посадки; оттуда был виден и слышен Ла-Манш, а кругом тянулись сосновые и буковые леса, устланные черничником, вересковые пустоши и охотничьи чащи, где в июле королевская осмунда поднималась человеку по шею. Дом принадлежал Марго, хотя застать её там можно было разве что на неделю-другую в сентябре да на три дня под Рождество. Первая половина сентября, с охотой по перу, была ещё куда ни шло; но эти три рождественских дня обозначали предел. Предел человеческого терпения, вероятно, имела в виду Марго. Объяснять она никогда не снисходила.

Был у неё и дом в городе; но, как в девонширском Холле жила незамужняя сестра её покойного отца, так в прекрасном старом особняке на Ганновер-сквер обитал брат её покойной матери, Дерек, со своей коллекцией европейских мотыльков, бабочек и прочих чешуекрылых. Девоншир на Рождество являл собой предел уныния, но Ганновер-сквер в продолжение всего лондонского сезона по части чистейшей, жуткой скуки превосходил всё на свете... Не то чтобы на славный старый Лондон можно было пожаловаться... Париж и Остенде были места первостатейные, да и в Монте-Карло время можно было провести отменно... Марго испытала Нью-Йорк и нашла его занятным, если не считать самого города: тот напоминал иллюстрации к странным легендам Дансени, где высоченные храмы без конца громоздятся один на другой и уходят в чёрное, усеянное звёздами небо. Но Клуб и Лондон — бридж без меры, танго сколько угодно — вот что составляло представление Марго о земном блаженстве. О замужестве она никогда и не помышляла — до той поры, пока на сцене не появился Фрэнки.

Представьте себе Фрэнки с ещё не сошедшим здоровым загаром Осенних манёвров. Двадцать семь лет; ладно сложен, мускулист, разве что плечи немного покаты, а ноги такого склада, что куда выгоднее смотрятся в бриджах из бедфордского корда и обмотках или в кожаных рейтузах и высоких охотничьих сапогах, нежели в твидовых кникербокерах с шерстяными чулками либо в коротких придворных панталонах и шёлковых чулках. Заметьте его изящные ступни и небольшие сильные руки с заострёнными пальцами — такими руками писал его предков Ван Дейк; его карие глаза, безусловно хорошие, хотя и не выдающие особых даров ума; его слишком крутой и узкий лоб; усики щёточкой, как по уставу, украшающие верхнюю губу, которая всё никак не желает плотно прикрыть белые, чуть выдающиеся передние зубы. Увенчайте его небольшой округлый череп светло-каштановыми волосами, расчёсанными и умащёнными до поразительного лоска, облачите его в парадную форму второго лейтенанта полка Беарскинс-Плейн — и перед вами Фрэнки в день его свадьбы.

Фотографии счастливой четы, напечатанные в «Ежедневной депеше», «Еженедельном силуэте», «Дамском диктаторе» и «Фотографической улыбке», едва ли воздавали жениху должное. На снимке без мехового кивера черты его лица были сведены мучительной ухмылкой, а на другом черт лица не было видно вовсе. Зато Марго — Марго в сковывавшей шаг юбке из атласа и шифона, с тюлевой вуалью, завитой тюрбаном и усеянной флердоранжем из жемчуга и бриллиантов, с длинным змеиным шлейфом из серебряной парчи, подвешенным к плечам на жемчужных жгутах, — была, по выражению клубных подруг Марго, «почти уж слишком мила». Среди этих самых подруг, из которых многие состояли в браке, были предприняты розыски двух пятилетних пажей, которые понесли бы шлейф невесты; но, так как среди замужних близких Марго почему-то обнаружилась нехватка малышей, от этой мысли пришлось отказаться.

Свадьба вышла положительно самым изящным светским торжеством сезона. Восемь подружек невесты шествовали в платьях из крепдешина цвета мха, подёрнутого шифоном в серебряную крапь. На головах у них сидели плотно прилегающие шапочки из серебряной ткани; над каждой вздымался эгрет в тридцать дюймов вышиной, укреплённый тонким золотым обручем, усаженным кристаллами и оливинами, — подарок невесты… Чулки на них были белые, кружевные, ажурного плетения; левое колено каждой охватывал памятный дар жениха — подвязка из золота, хрусталя и оливинов. Серебряные туфельки на четырёхдюймовых каблуках довершали пленительное впечатление.

Перед словом епископа пропели «О совершенная любовь!», а обряд завершился гимном «Глас, веявший над Эдемом» и стейнеровским семикратным «аминь». Свадебная процессия прошла по нефу под звуки Свадебного хора из «Лоэнгрина». Затем был приём в особняке на Уэркли-сквер, у одной из самых дорогих среди бесчисленных дорогих подруг Марго, и счастливая чета отбыла в прекрасном новёхоньком дорожном автомобиле «Уинстон-Бистон», направляясь в старую краснокирпичную усадьбу в Девоншире. Решительно, медовый месяц можно было назвать идеальным, да и следующие четыре месяца супружества прошли довольно безоблачно, пока Судьба не наслала колючий град, обивший розы с брачной сени.

Неожиданное, ужасающее и неизбежное открытие совершилось в Париже, в дни Grande Semaine, под конец прелестнейшего июньского сезона. Оно безнадёжно испортило — для двух человек — день Гран-при, вершину Большой недели, когда парижский свет любителей выезда правит четвериками к ипподрому Лоншан, а самые изящные, богатые и весёлые люди, съехавшиеся из всех столиц Европы, прохаживаются под каштанами, затеняющими солнечный паддок, чтобы щегольнуть творениями прославленных кутюрье или вынести о них свой приговор.

Марго надела по этому случаю поразительное платье… Вы, вероятно, помните: летние модели 1914 года и впрямь поражали; осенние, по словам Бабена, Туше и братьев Пайо, обещали превзойти их в дерзости. Юбки — и без того предельно короткие и тесные — должны были стать ещё теснее; альфой и омегой совершенства объявлялся силуэт «Амфора». И Марго, поворачиваясь перед большим зеркалом-псише в узком платье из гладкого шёлка цвета жонкили, расшитом сине-зелёными жучиными надкрыльями, обнаружила — к ужасу своему и смятению…

Как бы это выразить? Матушка-Природа, занятая своим главным и отнюдь не модным делом — продолжением рода, разошлась с мадам Модой по вопросу о силуэте «Амфора». Стройные очертания ещё не были нарушены; однако задолго до осени никакое искусство не смогло бы скрыть щедрых округлостей будущего материнства.

ГЛАВА II

МАТУШКА-ПРИРОДА ВМЕШИВАЕТСЯ

— Не могу этого вынести! Не стану этого выносить! — твердила Марго. С растрёпанными волосами, припухшими глазами, розовым вздёрнутым носиком, с маленьким ртом и подбородком, которые дрожали при каждом всхлипывающем вдохе, она в свои двадцать лет казалась до смешного ребёнком, когда клялась, что её и на аркане не затащишь в Лоншан, и бранила Судьбу за несправедливость.

— Ни с одной из моих замужних подруг не случалось такой пакости! — заявила она.

Она топнула по бархатистому ковру и метнула на Фрэнки взгляд — властный и умоляющий.

— Ни с Тотой Стэннус, ни с Синтией Чартерхаус, ни с Джоан Делабранд — ни с кем! Так почему же я? Вот что я хочу знать. После всех талисманов, которые я носила на себе и таскала с собой… Годжо, и Джолликинс, и нефритовая квакша, и все прочие!.. Каждый до единого подарен мне отдельной женщиной, которая много лет была замужем и так и не родила ребёнка! Сегодня же я разобью их все!

— Клянусь Великой Латунной Шляпой!..

Фрэнки не успел овладеть собой: он прыснул и хохотал, пока слёзы не побежали по щекам. Значит, «Годжо», чёрный бархатный котёнок, и «Джолликинс», толстая, голая, похабно ухмыляющаяся штуковина, сидевшая и косившаяся через своё пузо на собственные огромные бесформенные ступни, и вся толпа безделушек и нэцкэ, теснившихся у Марго на туалетном столике и секретере, вплоть до «Пэт-Пэта», поросёнка из морёного дуба, и «Ти-Ти», нефритовой квакши, — всё это были страховки от Угрозы Материнства. Ей-богу, женщины — сущие дети… А Марго… Эта бедная маленькая Марго — и сама не больше ребёнка; и ей, несмотря на Джолликинса с Годжо, предстояло родить своего.

— Во что же верить? На кого уповать?..

— «Уповать»… Милое моё дитя, ты ведь не хочешь сказать, что поверила этим женщинам, когда они уверяли тебя, будто такие грошовые безделушки способны творить чары такого… да и какого угодно другого рода?

— Да, да, способны! Тота Станнус говорила совершенно серьёзно, когда однажды вечером в Клубе, примерно за неделю до нашей… до свадьбы, зашла ко мне в будуар… Она сказала — я и сейчас слышу её голос: «Ну, старушка, в среду ты выходишь замуж, и, разумеется, ты достаточно знаешь, что к чему, чтобы не нуждаться в моих подсказках… И всё-таки…»

— Не сказать, чтобы это было особенно лестно, — заметил Фрэнки, — из уст замужней женщины вдвое старше тебя. Что же она сказала дальше?

— Она сказала, — продолжала Марго, — что я, должно быть, понимаю: женщина, которая хочет сохранить друзей и фигуру, просто не может позволить себе обзавестись ребятишками.

— И ты…

Фрэнки уже не боролся с усмешкой, которая привела бы Марго в ярость. Что-то стёрло её с его лица.

— Я сказала, что она ужасно добра, но что я прекрасно осведомлена: всё в порядке, и ей незачем тревожиться… А она говорит: «О! Если вы обо всём условились с Фрэнки, это с его стороны чертовски благоразумно! Слишком часто мужчина, до брака широкий и свободомыслящий, после свадьбы вдруг впадает в геронтократию, знаете ли…» А я сказала ей, что ты как раз полная противоположность узколобому человеку, — и она поцеловала меня, пожелала счастья и ушла. А потом горничная постучалась и передала, что миссис Стэннус приносит извинения: она забыла оставить свой маленький подарок. Этим маленьким подарком и был Джолликинс. А мои закадычные подруги сложились и устроили мне прощальный обед; мой эмалевый клубный значок они утопили в чаше с мараскиновым пуншем, потом выудили его и взамен подарили мне вот этот — с бриллиантами и эмалью, в оправе для булавки к галстуку. И каждая замужняя женщина принесла мне талисман… Годжо мне дала Джоан Делабранд, Ти-Ти — Синтия Чартерхаус, нефритовую древесную лягушку — Патрин Саксем, резной африканский боб — Рона Хелвеллин, и…

Фрэнки возразил:

— Ни Патрин Саксем, ни Рона Хелвеллин, насколько мне известно, не замужем!

— Возможно; зато Патрин — передовая мыслительница, а Рона Хелвеллин — боевая суфражистка.

Фрэнки заметил:

— Что до суфражисток, ваш клуб ими набит битком. Всё трещат о своём Деле… Терпеть не могу эту крикливую публику!

— Значит, ты терпеть не можешь меня! Я разделяю их убеждения! — провозгласила Марго. — Я верую, что День Женщины взойдёт вместе с принятием билля, который даст нам право голоса…

— Дитя моё, получи ты это право, ты бы и не знала, что с ним делать.

Марго отпарировала:

— Я не могу ждать, чтобы муж обращался со мной как с существом разумным, пока государство ставит его жену в один разряд с младенцами и слабоумными.

Нетрудно видеть, что назревала весьма милая перебранка. К счастью, в эту минуту лакей из номеров постучал в дверь и доложил, что официант из ресторана просит узнать, не угодно ли милорду и миледи завтракать по карте или они предпочли бы что-нибудь особое у себя в апартаментах?

— Передайте ему: нет! — простонала миледи, к нескрываемому ужасу милорда, человека с отменным аппетитом.

— Не вешай носа — и никаких «пропало»! — Фрэнки, подстёгнутый голодом, вдруг обнаружил в себе нежданный дар дипломатии. — Послушай. Нам надо всё обсудить тихо и спокойно. Я закажу такси, и мы покатим в тот славный ресторанчик в Булонском лесу, где едят на воздухе, под розовой перголой, и велим подать что-нибудь особенное, с выдумкой…

Со времён Евы такая приманка ещё ни разу не миновала женщины. Марго стала вытирать глаза. Потом попросила Фрэнки позвонить.

— Три раза, пожалуйста… Это для Полины; мне нужен ещё носовой платок.

— Возьми уж два или три, раз такое дело, — посоветовал Фрэнки; он позвонил, вернулся и уселся на ручку кушетки. — И глаза немного промой, проведи по лицу этой розовой кремовой штукой, сверху — чуть-чуть пудры. — Он смахнул бледные мучнистые следы с правого рукава и лацкана и закончил: — И надень самую шикарную шляпку. Поедем к Надье.

— А разве у Надье можно съесть что-нибудь такое, чего не подадут здесь… или в Лондоне, в «Тарлтоне» или «Рокруа»?..

— Сколько угодно! Например, canard à la presse… Из утки выжимают сок, понимаешь, такой серебряной давилкой, и всё это готовят на спиртовке прямо у тебя под носом. Послушай!.. — Фрэнки, уже в отчаянии, вынул часы. — Все самые удобные столики разберут, если ты не поспешишь.

— В день Гран-при?

Фрэнки возразил, голод пришпорил его к безумнейшей выдумке:

— Дитя моё, в Париже сейчас тысяч сто богатых американцев, которым скачки не нужны ни на медный цент; зато для большинства из них поесть canard à la presse у Надье, в Булонском лесу, в июньский сезон, — это… своего рода религиозный обряд!

И Марго скрылась — промокнуть глаза и нанести предписанные мазки душистого крема и пудры, — а в должный срок появилась снова, увенчанная самой изумительной шляпой из всех, какие когда-либо прохаживались по ателье Дома Блен на голове манекенщицы.

Представьте себе эту крошку и её Фрэнки сидящими — не в одном из щегольских автомобилей, что дожидаются седоков у Спица, а в маленьком красном такси, которое несёт их вместе с широким двойным потоком всякого движения, без устали ревущим на восток и на запад под уже вянущим красно-белым цветом каштанов на авеню Елисейских Полей; они вдыхают бодрящие дуновения Парижа в конце июня — с привкусом горячей пыли и бензина, с сенным зловонием, испарениями сточных труб, кофе, пачули, фруктов, табака «Режи» и роз.

Пусть весь свет с супругами был, пожалуй, в Лоншане, — и здесь народу хватало с избытком.

Люди роскошные, в дорогих автомобилях или экипажах, запряжённых лоснящимися, высоко ступающими лошадьми.

Люди в маленьких наёмных такси; мужчины и женщины на мотоциклетках и на велосипедах, приводимых в движение собственными ногами.

— Connu!

— От...

— Франки решился.

— Да…